История как я лишилась девственности

Как я потерял невинность с мамой

Мне сейчас 22 год. Случилась эта история 2 года назад. Я живу с мамой,поскольку отец бросил нас когда мне было 6 лет. Она пыталась несколько раз наладить свою жизнь, но все не получалось. В какой то момент она “забила” на всё это и сосредоточилась на мне. Иногда она была даже чересчур жестка, но мне это потом пригодилось. Лет до 10-и она постоянно купала меня в ванной. При чем купала сама с ног до головы. Но однажды, во время очередного моего купания у меня встал член,да еще как встал. Она удивленно посмотрела на меня,как то криво усмехнулась,вручила мочалку мне и сказала, что дальше теперь я сам. Вот так я стал принимать ванную или душ один. Впрочем спину тереть, тем не менее, она всегда заходила еще лет до 16-и. Надо сказать что точно так же я тру ей спину до сих пор,если просит.

У меня никогда не было проблем с девчонками, но когда доходило до постели я всегда “соскакивал”. Я боялся подцепить какую-нибудь заразу,в том числе и по характеру. Почему то я чувствовал тягу к женщинам постарше. Мне нравилось то, что с ними всегда было интересно во всех отношениях. Однажды я с лучшей подругой мамы, а ей было уже 35, увлеченно болтал на набережной сидя на каменной плите и болтая ногами в воде. Мы ждали маму с работы, чтобы зайти в кафе и отпраздновать её повышение. Мама явно задерживалась и моя жопа явно задубела. Мама вскоре появилась,мы все отпраздновали, но на утро я почувствовал дискомфорт между ног,в промежности и на жопе. Кое как день отмучился и сумел доковылять до дома.

Дома я решил рассмотреть что у меня там. С большим трудом и используя мамино зеркальце для макияжа я сумел рассмотреть чири(гнойные угри). Я даже не представлял что делать. До больницы я точно бы не добрался. За этим занятием, со спущенными штанами меня застала мама. “Ты что мастурбируешь?” – спросила она,мне показалось даже как то слишком спокойно,как будто я при ней каждый день делаю то,о чем она подумала. “Да нет. И в мыслях не было.”- сказал я переворачиваясь на живот. -“Как ты могла вообще такое подумать!”- возмутился я. “А что я еще могла подумать застав своего сына лежащего на спине со спущенными штанами и занятым явно чем то интересным,и на столько, что меня даже не заметил.”- все так же спокойно ответила она. “В конце концов в твоем возрасте многие,если не все занимаются этим Чем ты хуже других?”- закончила она и посмотрела мне в глаза. Я все так же лежал на животе, но уже в штанах. Я хотле было встать,но или шов от брюк или еще что-то так теранул по чирю на жопе, что я непроизвольно вскрикнул. “Что с тобой?”- уже с тревогой в голосе спросила мама. “Да чири у меня по всей заднице и не только” – почти выкрикнул я. “Какие чири? Откуда?” – взволнованно спросила она. Ну я и рассказал как её на кануне ждали и я сидел на каменной плите, ну и повидимому, застудился. “Показывай”- строго сказала она”Что показывай?”- не понял я. “Всё показывай. С этим шутить нельзя!”- и она подошла к дивану. Я был смущен. Как то не очень хотелось ей показывать свое “хозяйство”. “Ты наверное забыл что я врач. Так что снимай штаны без разговоров и показывай.”- тоном не терпящим возражений сказала она. Я покорно лег на живот и аккуратно заголил задницу. “Ну ничего себе…” – удивилась она. -“А еще где? Показывай.” “Между ног.. Ну там,под яичками”- смущенно сказал я. “Ты не рассказывая, а показывай. Я почувствовал как кровь прилила к лицу,но перевернулся на спину предварительно спрятав член в руку(на сколько это было возможно) и раздвинул немного ноги. Она явно не обращала внимания на моё стеснение. “Шире раздвинь”- потребовала она, я подчинился.

Мама нежно одной рукой приподняла мои яйца и заглянула под них. От прикосновения её теплой и нежной руки я почувствовал возбуждение и член начал подниматься. “Да, плохо дело” – констатировала она. -“Снимай с себя все и лезь под одеяло. Я за аптечкой,” Она ушла на кухню за аптечкой, а я снял с себя все и забрался под одеяло. Через некоторое время она пришла с аптечкой, раскрыла одеяло и деловито уселась рядом. Я закрывал свой почти уже стоячок руками. Мама посмотрела на мои руки, на меня и улыбнулась.”Так и будешь от меня его прятать?”- как то мягко спросила она. “Угу”- ответил я. “Не получится. Ты мне будешь мешать,а мне нужна будет твоя помощь.” “Это как?” Что я должен делать?”- не понимал я. “Ты должен будешь обеими руками развести яички в разные стороны и попридержать их пока я сделаю то,что нужно и должно. Понимаешь? А потом перевернешься на живот и займемся твоей попкой” – успокаивающим тоном,глядя мне в глаза сказала она. Я понял что так на самом деле нужно. “Ну что, готов? Тогда давай,делай что я тебе говорила.” Я раскрыл свой уже сформировавшийся от всего этого стояк и растянул яйца в стороны. Мама улыбнулась покосившись на стояк и на меня и приступила к “операции”. Сначала она побрила вокруг чирей то и дело прикасаясь к моей мошонке и яйцам,что изрядно заводило. Потом приступила к “операции”. Временами было неприятно и больно, но вот все закончилось. “Переворачивайся”- скомандовала она. Я перевернулся и уперся членом в матрац. Еще минут десять ушло на мою задницу. Когда все было сделано я хотел уже перевернуться, но мама запретила, сказав что я могу сорвать повязки на попе и мне придется некоторое время,дня два-три лежать только на животе. Хреновая перспектива, но что делать, с доктором не поспоришь. Но как бы там себе ни было то обстоятельство,что мама меня видела всего буравило меня. А какие у нее нежные руки… В общем я не заметил как заснул. Утром меня разбудила мама и подсев ко мне на диван потрогала мой лоб проверяя температуру и скомандовала: “Ну, показывай своё “хозяйство”. Что там у нас изменилось за ночь.” Я раскрыл одеяло. Она сняла повязки и осмотрела мой зад. Потом она все так же молча обработала что надо и опять заклеила пластырем. Самое неприятное было когда она снимала этот пластырь. “Переворачивайся”- сказала она. За то время что она обслуживала мой зад, если так можно сказать, мой член уже успел “встать” во весь рост. К тому же я очень хотел ссать и уже довольно долго терпел. Я перевернулся и предстал во всей красе уже не закрываясь, а даже наоборот, как бы демонстрируя его во всей красе. Я следил за выражением её глаз. Мама явно была не готова.

Она удивленно изогнула бровь и посмотрела прямо мне в глаза. Я видел как напряглось её лицо и она нервно сглотнула. На виске учащенно пульсировала вена. Мама опустила глаза и сказала чтобы я сделал как вчера. Я молча все сделал. Я чувствовал как дрожат её руки и горячее дыхание на бедрах, когда она склонялась чтобы лучше разглядеть. Самое неприятное было когда срывала пластырь.Но это была мелочь по сравнению с ощущениями от теплых,ласковых и нежных рук мамы. Она закончила, накрыла меня,потом принесла завтрак. Я сказал что очень хочу в туалет по маленькому, на что она сказала чтобы я не дергался и подождал немного. Она удалилась и вернулась с хрустальной вазой(с широким пузом и узким горлышком) “Давай сюда”- сказала она глядя мне в лицо.”Что сюда?”- искренне не понял я. “Писай сюда. Все равно ты со своим стояком на унитазе не справишься, да еще по срываешь все повязки. А так ложись на бочок и давай, а я подержу.”- сказала она и откинула одеяло-” В конце концов я уже тебя всего видела и нечего тут стесняться, когда речь идет о здоровье! Я же тебе не “судно” принесла!”- строгим тоном сказала она.”Еще чего не хватало. Подыхать буду а срать на унитаз поползу”-ответил я и вставил член в вазу слегка оголив головку которую держала мама. Напор был такой,что если бы я делал это в унитаз,то зассал бы весь потолок и стены. Но как ни странно маму звук журчащей мочи и запах по ходу возбудили. Через легкую блузку я увидел как стали торчком её соски. Ваза быстро наполнялась, а конца не было и в помине. Я решил схитрить и стал сам потихоньку перекрывать “клапан”. В общем остановился в самый раз, а не то через край полилось бы. “Ну вот видишь и ничего страшного. Постарайся без лишней надобности не передвигаться по квартире. Скажи что нужно,я тебе все принесу и положу так,чтобы ты мог дотянуться.” “Хорошо”- сказал я и перечислил все что мне нужно. Она все принесла и ушла на работу.День тянулся как резиновый. Мне ужас как надоело валяться. Болели все бока.

Мама пришла с работы немного раньше чем обычно. Спросила как я,потрогала лоб и на всякий случай поставила градусник, переоделась, помыла руки,проверила градусник,удовлетворенно кивнула и пошла на кухню готовить ужин. Запахи распространились по квартире. Слюни буквально потекли по бороде. Мама умела готовить, но получалось у неё это крайне редко. В основном выручали полуфабрикаты. Потом она меня кормила чуть ли не с ложечки и мне это явно нравилось. Потом спросила не хочу ли я писять и я утвердительно махнул головой. Она вынесла уже налитую вазу,которую я спрятал за билкой дивана, чтобы нечаянно не разлить, и забыл.Слышно было как она её мыла,полоскала и так несколько раз. Я еще подумал зачем это, если опять в нее “дуть” буду. Но не тут-то было. Мама вошла с настоящей стеклянной уткой в руках, видно на работе взяла. Я отметил сходство утки с вазой и улыбнулся. Мама заметила это и спросила чего это я улыбаясь. Я рассказал. Она внимательно посмотрела на утку и тоже засмеялась. “Ты прав. А я ведь нит разу даже не обратила на это внимания, хотя чуть ли не каждый день сталкиваюсь с этими вещами. Ладно, давай. Сюда удобнее, да сосуд побольше будет.” Как и утром у меня уже довольно много собралось в мочевике и я открыл свой “кран”. Тот же напор,и то же журчание,но бес сдерживания. до конца. Воздух наполнился запахом мочи. Я украдкой наблюдал как и утром за мамой и её реакцией. Все повторялось. Я решил оголить головку почти до конца наблюдая за мамой. Член стоял как и утром. Глаза у мамы буквально вспыхнули и загорелись,лицо как то напряглось. Я оголили головку до конца и сжал рукой, потом отпустил отчего она побагровела и налилась еще больше. Мама нервно облизнула кончиком языка свои пересохшие губы. Я балдел от её реакции и своей бесбашенности. Упала последняя капля, мама как то странно посмотрела на меня и понесла выливать её в туалет.

Она шла, а я впервые смотрел на её как на женщину. Я увидел красивые стройные ноги, широкие женские бедра,упругие ягодицы бес тени целлюлита, узкую талию, покатые плечи, высокую все еще упругую грудь, длинную шею и красивое лицо. Она была действительно красивой женщиной 39 лет отроду. Только выглядела она гораздо моложе. Она до сих пор посещает фитнес и танцы в свободное от работы и дома время. Не знаю что она думала в этот момент, но перевязка прошла практически в гробовой тишине. Если бы не телевизор, то можно было бы подумать,что перевязывают покойника. Руки у неё явно дрожали и она несколько раз переделывала некоторые повязки. Когда я смог заглянуть в её глаза,то увидел в них какое то смятение,чего никогда раньше не было. Ночь была тревожная и я снил всякую хрень про себя и маму в оргии. Утром я проснулся сам. Мама уже сидела рядом. “Доброе утро”-улыбнулась она и поцеловала прямо в губы когда я приподнялся на локте. Я даже вздрогнул от неожиданности,но было очень приятно. “Ну что давай. Сначала писаем, а потом перевязываемся или наоборот?”- спросила как то ласково она. “Да без разницы”- ответил я. Она перевязала, явно не без удовольствия дотронувшись до моего “хозяйства” несколько раз. А потом подняла утку и стала ждать. Член естественно стоял,я сразу заголил головку и стал “дуть”, наблюдая как и раньше украдкой за мамой. На этот раз её лицо как будто светилось. Рот приоткрыт, язык периодически облизывает смыкающиеся и размыкающиеся губы. Грудь вздымается вверх-вниз, соски торчат. Я хотел её и где то в душе чувствовал,что она хочет меня.Может не самого меня, но вот мой член – точно! Я закончил. Она посмотрела на меня,потрепала по волосам и ушла выливать утку.Я лежал на боку, наблюдал за ней и в голове кружилась мысль что я хочу её. Она вернулась и поставила утку под диван.”Ну вот, если так пойдет и дальше, то завтра-послезавтра все пройдет.”- сказала она глядя мне в глаза и улыбнулась. Я не хотел чтобы все проходило. Мне так нравилось то, что происходило,что меня это даже огорчило. Это не ускользнуло от мамы. “Ты чего? Чего расстроился?” – с явным интересом спросила она. “Да так, ничего. Завтра поговорим.” – сказал я сухо и отвернулся. “Ну завтра так завтра”- сказала она,погладила по волосам и спине и пошла к себе в комнату. Прошло еще два дня по такому же сценарию с той только разницей что отношения между нами явно ухудшались и требовался разговор. Мама так и сказала, что когда придет вечером нам нужно будет поговорить.

Вечер, пятница. Мама пришла намного позже обычно и навеселе. Я весь день готовился к разговору. Думал что и как скажу,репетировал… у зеркала… Я хотел признаться ей в своей любви и желаниях. Но когда она вошла я понял что все придется отложить. Она сказала чтобы я разделся и показал ей больки (так она выразилась).Чего уж там. Я снял штаны и как всегда оттянул яйца. “Не надо” – сказала она-” Я сама” – она явно была под градусом. Она небрежно-нежно взяла их в руку и приподняла слегка оттянув одновременно перекатывая в пальцах. Я обалдел! Мама буквально содрала все повязки и сказала что я абсолютно здоров, хоть сейчас по девкам. С этими словами она внезапно как то очень быстро наклонилась и поцеловала мой член. Меня как будто оглушило. От неожиданности я просто онемел. Она посмотрела мне в глаза и сказала что везет той девчонке с которой я сплю. Я не выдержал и высказал ей все. И про то, что нет у меня девчонки, и про то что я люблю её, свою мать, и про то, что всё еще девственник несмотря на кучу поклонниц. Она с нескрываемым интересом смотрела на меня и казалось трезвела на глазах. Потом резко встала и не глядя на меня прошла в ванную. Я был в прострации. Тупа не знал что делать и так далее. Я уже собирался позвонить Светке и сегодня же трахнуть её, тем более, что она уже неоднократно намекала,как вдруг мама позвала меня. Я бросил телефон на диван и пошел в ванную. Она сидела голая в ванной. Вода лилась и пена скрывала уже её грудь.”Ты что то хотела?”- немного раздраженно спросил я. Она не отвечала. И когда я хотел повторить вопрос она сказала:”Потри мне спинку”- как то нежно и ласково попросила она. Я опешил,но почему бы и нет. Я молча подошел,взял её любимую мочалку в виде варежки, налили геля и уже хотел наклониться чтобы тереть спину, как она вдруг встала во весь рост и показала всю свою красу. Я остолбенел. Я видел её неприкрытую наготу и чувствовал как член рвется наружу.”Ну что стал, три” – улыбаясь сказала она. “Что тереть?” – промямлил я пытаясь изогнуть руку чтобы достать до спины,ведь мама стояла лицом ко мне. “Всё три. Что видишь,то и три.”- игриво говорила она. Я несмело мочалкой прикоснулся к её груди, торчащим соскам, она застонала. Потом начал гладить по животу не осмеливаясь опустить руку ниже. Она видела мою нерешительность. Схватила мою руку,стянула мочалку и приложила к соску. Он был твердый и уперся мне в ладонь. Сердце колотилось. Потом она опустила мою руку ниже и я коснулся половых губ, там было выбрито все в ноль, только маленький клинышек черных коротко подстриженных волос ощущались на лобке. Она ввела мой палец себе туда, во влагалище и застонала. Потом посмотрела на меня и скомандовала:”Раздевайся”- притянула за голову и поцеловала в губы долгим поцелуем. Голова закружилась, сердце стучало в ушах. Не помню как я разделся и как оказался в ванной рядом с ней, плотно прижавшись и целуясь в засос. Потом она ласкала меня. Минет был просто сказочный и я бурно кончил,даже закричал. Потом я ласкал её и её пипиську. Она на удивление была маленькая и очень аккуратная. Губки нежные и красивые. Клитор слегка выделялся как маленькая пуговка. Я все это ласкал целуя и покусывая, проникая языком как можно глубже и ощущая этот вкус женщины. Я делал все это под её чутким руководством и она кончила. Это было на самом деле классно. А потом мы пошли в её спальню,мама уложила меня живот и стала ласкать языком, дойдя до ануса она перевернула меня на спину и пальцами правой руки стала массировать между ног где то под яйцами. Член вскочил практически мгновенно. Он был как сухостой. Мама легла на спину, широко раздвинула ноги и сказала чтобы я поцеловал ее там. Я все сделал. Вскоре её киска стала очень влажной. Она потянула меня за уши двумя руками вверх,к себе. Потом перехватила за ягодицы притянула к лицу и стала лизать и сосать мой член. Изрядно смочив его своей слюной она только и сказала: “Входи. Теперь можно. Путь свободен.” И все так же за ягодицы вогнала меня в себя,но медленно и осторожно. Я почувствовал небольшую боль(как оказалось уздечка все-таки надорвалась чуть-чуть) а потом непередаваемый кайф. “Только не в меня”- сказала мама и отдалась мне полностью. Я чувствовал внутри буквально все. И когда вгонял по самую раму она невольно выгибалась и старалась как бы соскочить. Все продолжалось недолго. “Кончаю”- сказал я и вынял его наружу. Мама схватила его в руку, сделала несколько движений и сперма просто брызнула ей на грудь, а потом и прямо в рот. Она улыбалась и облизывала его как чупа-чупс. Ей явно это нравилось, и восторгало меня. В порыве я стал целовать ее лицо и руки. Я стал мужчиной. И пусть меня осуждают, но я нисколько не жалею и все так же люблю свою маму не только как маму… А девчонки есть. И я для них сексуальный гигант. Но они так не умеют. Им еще учиться,учиться и учиться…

Ночь лишения девственности

Праздник кончился, и я готова была уйти, оставив всякую надежду вернуться в отчий дом. Я склонилась над матерью и, как требует традиция, прошептала: «Прости мне все зло, которое я тебе причинила».

Эти ритуальные слова скрепили нашу разлуку. Али нагнулся, чтобы разуть меня. Он вложил монетку в туфельку и потом на руках вынес меня из дома. Осел свекра Наймы уже стоял у порога, чтобы отвезти меня в новую семью, за полкилометра от родного дома.

— Чтоб был малыш! Да побыстрее! — кричал Шуйх, торговец пончиками.

В недолгом этом путешествии сопровождать меня должен был мальчик — на счастье. Я пробормотала: «Пусть меня проводит племянник Махмуд». Требовать незаконного ребенка, про которого говорят, что он приносит несчастье, на роль мальчика, призванного задобрить судьбу, чтобы она дала сына, — это была немалая наглость. Я получила то, о чем просила, и смогла обнять сына Али на глазах у рассерженных самок.

Дядя Слиман вел осла за поводья и ступал ссутулившись, в развязавшемся тюрбуше. Один осел вел другого — тетя Сельма была далеко.

Свекровь поджидала меня, рядом с ней стояли три ее великовозрастные, по деревенским понятиям, дочери. Их радостные крики были слишком пронзительны, миндаль, который они бросили нам в знак приветствия, ударил, как камни. Слиман схватил меня за талию и поставил перед этими ведьмами.

Неггафа и Найма проводили меня до брачных покоев. Моя сестра настояла на том, чтобы самой раздеть меня, но это обидело Неггафу — ведь ей это было поручено.

Сестра молча расстегнула мне платье, и я шепотом спросила:

— Что сейчас будет?

Не поднимая глаз, она ответила так же тихо:

— То, что произошло между мной и моим мужем в тот день, когда ты спала у нас, в нашей спальне. Теперь ты знаешь.

Так значит, она знала, что я знаю. Неггафа начала твердить свои наставления:

— Как только мы выйдем, семь раз взмахни туфлей перед дверью, повторяя: «Да будет воля Аллаха на то, чтобы муж мой меня полюбил и не глядел ни на одну женщину кроме меня».

Она порылась за корсажем и вытащила мешочек:

— Раствори этот порошок в стакане с чаем, который я поставила на стол. Сделай так, чтобы твой муж выпил его в несколько глотков.

Но она не успела передать мне мешочек, потому что свекровь ворвалась в комнату без стука, размахивая кадильницей, вокруг которой клубился густой дым ладана.

— Сын скоро придет, — рявкнула она, — Давайте быстрее.

Найма сняла с меня лифчик, потом трусы. Мне было смешно — какой непристойной могла стать моя благонравная деревня, как только люди оказывались уверены в своей правоте и безнаказанности.

Прежде чем отдать меня Хмеду, Неггафа прошептала мне на ухо:

— Положи рубашку под зад, чтобы она впитала кровь. Рубашка хлопковая, пятна будут хорошо видны.

Потом она сурово добавила:

— Не позволяй ему извергать в тебя семя. Там у тебя будет слишком мокро, а мужчины этого не любят. Ляг на постель. Он скоро придет.

Моя сестра склонилась надо мной в свою очередь:

— Закрой глаза, закуси губы и думай о чем-нибудь другом. Ты ничего не почувствуешь.

Я осталась одна, мое свадебное платье валялось у кровати, как овечья шкура. Я встала перед зеркалом массивного шкафа и посмотрела на себя, совсем голую! Моя кожа блестела в свете свечей, атласно-гладкая после эпиляции. Волосы каскадом падали на спину, источающие дивный аромат узоры, нанесенные хной, тянулись от плеч до запястий. Груди торчали, высокие и гордые. Я прикрыла их ладонями. Что они вынесут, что нового откроют? Ведь столько рассказывают о первой свадебной ночи и ее мучениях. Столько ходит скандальных сплетен…

Над моим кузеном Саидом смеялись даже в жалких лачугах до самого Алжира. Мальчуган, когда-то поднявший мне юбку, чтобы показать, что под ней находится, своим любопытным приятелям, не смог совладать с тайным местечком своей жены и повел себя, как девственник. Он хотел убежать, к отчаянию своих близких и друзей.

— Да мужчина ты, наконец, или нет?! — воскликнул один из них в раздражении.

— Тихо там! Сейчас примусь за дело, только не надо меня торопить!

— Чтобы трахнуть женщину, тебе особое приглашение требуется?

— Дайте мне передохнуть!

И тогда его отец проорал со двора, обезумев от бешенства:

— Ну ладно, либо ты пойдешь, либо я вместо тебя! Сайд вернулся в спальню, но так и не смог овладеть Нурой, своей женой. Его мать объявила, что сына сглазили. Она вошла в комнату новобрачных, разделась и приказала Сайду семь раз проползти у нее между ног. Надо думать, лекарство оказало действие, потому что Сайд тут же обрел мужественность, дефлорировал Нуру, пролил кровь и услышал ее крики.

Я вся дрожала. Я легла в постель и накрылась одеялами, нагая и всеми покинутая.

Когда я вновь открыла глаза, Хмед уже склонился надо мной. Это была наша третья встреча после помолвки и встречи на Аид Кебир, когда он принес подарок-муссем.

Не знаю, усталость или волнение были тому виной, но он показался мне старше, чем я его запомнила.

Он сел на краешек кровати, посмотрел на меня, погладил робкой рукою шею и грудь. Потом он пробормотал: «Вот это лакомый кусочек!»

Разувшись, Хмед расстелил коврик на полу и положил два земных поклона. И забрался ко мне в постель.

Я видела лишь его грудь и руки, покрытые седыми волосами. Он подложил мне подушку под поясницу и грубо прижался к плечам. Мокрая нижняя губа его дрожала. Под ягодицами у меня оказалась ночная рубашка, как и нашептывала перед свадьбой Неггафа…

Хмед бесцеремонно раздвинул мне ноги и стал слепо толкаться в мою щель.

Когда охальница Борния раскрывала свой рот, ее гнилых зубов пугались даже морковки, однако член, что шарил у меня между ног, был таким глупым… Он даже на морковку не тянул. Он делал мне больно, и я сжималась все больше при каждом движении. Гости барабанили в дверь, требуя рубашку с доказательством моей девственности. Я пыталась высвободиться, но Хмед подмял меня под себя и, взяв член в руку, попытался справиться.

Не получилось.

Пыхтя и потея, он уложил меня на овечью шкуру, вздернул ноги кверху, так что чуть не вывихнул их, и возобновил свои попытки. Губы мои были в крови, низ горел. Я вдруг задумалась, кто он такой, этот мужчина, который потеет надо мной, сминает мою прическу и своим зловонным дыханием заставляет потускнеть чудные узоры из хны?

Наконец, отпустив меня, он вскочил. Обернув полотенцем чресла, он открыл дверь и позвал мать. Та сразу просунула голову в дверь, за ней виднелась Найма.

— О! — воскликнула сестра.

Не знаю, что она увидела, но зрелище, наверное, было неприятное. Свекровь чуть ли не пену с губ роняла от ярости, поняв, что первая свадебная ночь грозит обернуться фиаско.

Применяя силу, она раздвинула мне бедра и воскликнула:

— Она целка! Ладно, ничего не сделаешь! Придется ее связать!

— Умоляю тебя, не делай этого! Подожди! Я думаю, она мтакфа. Мать ее заперла, когда она была еще девочкой, и забыла снять защиту.

Они говорили о ритуале, древнем, как сам Имчук, — девственная плева девочек укреплялась волшебными заклинаниями, делавшими ее неуязвимой даже для будущего мужа, если только не будет проведен ритуал, снимающий чары. Я-то знала, что Хмед вызывал у моего тела отвращение. Поэтому-то оно и не впускало его.

Свекровь привязала мне руки к стойкам кровати шарфом, а Найма крепко прижала ноги. Окаменев, я поняла, что муж сейчас лишит меня девственности на глазах моей сестры.

Хмед разорвал меня надвое одним безжалостным ударом, и я потеряла сознание в первый и единственный раз в жизни…

Доказательство долго переходило из рук в руки. От свекрови к теткам, от них — к соседкам. Старухи полоскали рубашку и потом этой водой омывали глаза, твердо уверенные, что подобные действия предотвращают слепоту. Но рубашка, запачканная кровью, не доказывала ничего — только глупость мужчин и жестокость подчиненных им женщин.

Несомненным было одно: в течение пяти лет нашего отвратительного брака Хмеду предстояло заниматься любовью с мертвой.

* * *

Сколько раз губы Дрисса ласкали меня в ту ночь, когда я впервые сбежала от тети Сельмы? Двадцать, тридцать? Все, что я знаю, — это то, что я потеряла девственность. Настоящую. Ту, что в сердце. С тех пор моя душа — всего лишь перрон вокзала, на котором я стою, наблюдая, как падают мужчины.

Вначале я не хотела, чтобы Дрисс касался языком моего потайного места, пораженная бесстыдством любимого. Но в те доли секунды, когда его губы дотронулись до венерина холма, я почувствовала, как вселенная покачнулась, моря вышли из берегов, а планеты взорвались. Молния обожгла мои тело и голову, обратив в пепел все, что я знала до этого. Я не предполагала, что ласка вызовет столь сильные ощущения; не знала, что мужчина может дать мне это.

Раз Дрисс касался меня языком, я решила удалить там волосы. Увидеть свою наготу, прежде чем вновь увидеть Дрисса… Мне хотелось узнать, как на самом деле выглядит тот зверь, что так бесстыдно истекал слюной от желания, укрывшись под невинными кудряшками, готовый на все, чтобы вновь принять умелый ласковый рот в свои складки и вновь пережить испытанное тогда безумное наслаждение.

Это трудно. Надо внимательно следить за сахарной карамелью, долго мешать ее, чтобы она сделалась нежной и нежидкой. Удалять волосы с киски — не то что с ног или из-под мышек. Мне было страшно подступиться к густому руну, спящему между моих бедер спокойно и безмятежно со времен моего брака, с тех пор когда муж входил туда так, как ножка стула застревает в ковре, эгоистично, ничего не зная о моих уголках и закоулках, о желаниях, которые я теперь открывала, — пламенных и строптивых.

Когда язык карамели приклеивается к венерину холму — это жестокая боль. Я терпеть не могу физические страдания. Но Я храбро размазала массу по большим губам и вдруг обнаружила обескураженно, что волоски есть и на внутренней поверхности, там, где плоть такая нежная, перламутровая, скрытая. Один мазок, второй. Боль проходит быстро, по пятам ее ступает предательское удовольствие. Как же так? Я не знаю. Вместо того чтобы съежиться, сжаться, плоть сияет, открывается, и вход во влагалище увлажняется. Карамель скользит, не может приклеиться к стенке. Плоть, похожая на морское создание, становится неуязвима. Разогретый шарик все больше пропитывается моим соком. Я вижу, моей киске нравится, когда у нее вырывают волоски, когда ее мучают. Желание, как откровение, стучит мне в виски. Я становлюсь сообщницей незнакомой, капризной, царственной плоти. Я опасалась сделать себе больно, но мое влагалище наслаждается, полностью проснувшись. Смятые губки дрожат под липкими пальцами. Голова кружится так, словно я сейчас упаду в обморок. Сквозь струю теплой воды, смывающей комочки карамели, приставшие к моей коже, я смотрю на налившиеся, шелковистые нижние губы, похожие на те, что я рассматривала в детстве под одеялом, но теперь полные и зрелые, как плод. Сначала осторожно, а потом все более лихорадочно, я исследую свое естество, коронованное новой девственностью, распутной и великолепной. Оно хочет этого. Под рукой у меня нет ни Дрисса, ни морковки Борнии. Не колеблясь, я сжимаю складки пальцами. Она просит еще. Клитор показывает кончик носа, высунувшись, словно язычок огня. Я поддаюсь соблазну. Я хочу этого. Я хочу себя. Прикасаясь большим пальцем, я вызываю сладостную эрекцию. Клитор прижимается к настойчивому и понимающему указательному пальцу, который поддерживает его твердость. Полное опьянение… Я сжимаю эту массу воды и огня, словно хочу наказать ее. Мое естество меня победило. Я дрожу от счастья. Больше всего меня возбуждает нежная розовая поверхность промежности. Я наслаждаюсь видом оголенной ликующей плоти. Она такая красивая, что я понимаю, как можно хотеть засунуть туда язык. Мои действия нельзя назвать мастурбацией: я занимаюсь любовью с этим великолепным животным, бесстыдно наслаждающимся под моими пальцами. Оно истекает соком, а я все твержу: «Еще… Еще…» Со смеху можно умереть: я влюбилась в собственную плоть. В эту ночь я продвинулась на семь шагов вперед. Я вошла в Зазеркалье и наконец встретилась с самой собой.

Наша встреча с Дриссом состоялась назавтра, и на следующий день, и дальше — и так каждый день. Он делал с моим телом все, что хотел, а я смотрела на эти чудеса, ошеломленная. Каждое слово, каждый взгляд избавлял меня от страха, незнания или ложной стыдливости. Моя кожа стала более упругой, дыхание сделалось свободнее. Я не уставала учиться, поглощая галактики и выплевывая черные дыры.

Я была счастлива, и тетя Сельма знала это. Она не одобряла мой выбор, но благословляла мое тело, источающее тонкие ароматы в полной гармонии со вьющимися растениями у нее на дворе. Как-то раз, когда мы мыли полы и ее спальне, она вдруг перестала вытирать плитку, поправила косынку и не брежно сказала:

— Только следи затем, чтобы не забеременеть. Это я говорю не, ради тебя, а ради малыша. Эти безбожники жестоки с незаконными детьми.

Я не знала, как избежать беременности. Наверное, она догадалась об этом, потому что вернулась к теме спустя немного времени, в тот же день, протирая паштет через сито, которое сжимала между бедрами:

— У тебя есть выбор: либо попробуй арабские рецепты, либо спроси у своего эскулапа, как поступают назареи.

Я знала, что она беспокоится, и взяла ее руку, чтобы поцеловать ее. Руку она отняла, но сразу же устало улыбнулась:

— Я ужасно злюсь. Просто с ума схожу от обиды!

— Тетя Сельма, любовь — прекрасный порок…

— Когда она взаимная.

— Любовь лишена разума!

— Но Дрисс разумен вполне! Никогда такой буржуа, как он, не женится на крестьянке! Думаешь, Танжер даст тебе поступить по-другому? Он врач, он богат, он известен и великодушен с женщинами. Матери девиц на выданье готовы ему задницу лизать, чтобы он женился на их дочерях. Они даже готовы залезть к нему в постель, чтобы заполучить его в зятья!

— Как же так? Ведь это запрещено Аллахом не единожды, а семь раз!

— Аллах может запрещать все, что захочет, но Его создание все равно поступает как заблагорассудится. Моли Его лишь о том, чтобы не оказался на твоем пути Зверь, переодетый в мужчину или женщину! И главное, запомни: Он многое прощает, но не любит, чтобы Его оскорбляли. Родить ребенка без роду, без племени — поступок богопротивный! Не рожай ребенка, которого мир не хочет, даже если его хочешь ты. Не убивай меня раньше времени, Бадра! Мне еще столько надо сделать.

Опустив глаза на свой живот, я улыбнулась: я чувствовала, что у меня нет тяги к материнству. Все, что я хотела, — это любить Дрисса, получать ласку от него. Я не осмелилась сказать это тете Сельме, жаль.

А еще я не смогла ей сказать, много лет спустя, что я так и не произвела на свет ребенка, только оттого что не нашла отца, который защитил бы его от этого мира.

Дрисс изменил мою речь и походку, более того — он изменил ход моих мыслей. Я не совершаю никакого греха, ни у кого ничего не краду, я убеждена только в одном — целый мир не стоит и гроша, если бы не великий костер любви, в котором я стою с открытым сердцем. Мое сердце любило Дрисса и напоминало мне о нищих, протягивающих руку Богу, нищих, которых многие отталкивают из невнимания и скупости. Каждую пятницу я подавала хлеб старикам в язвах и лохмотьях, сидящих у входа в минареты. У меня была чистая совесть, как в те дни, когда школьницей я вкладывала монетку в руку Хея, убогого, сидящего у имчукской мечети. Мое сердце любило Дрисса, оно билось, крича во весь голос: «Вон отсюда, Имчук! Убирайтесь, ханжи, предпочитающие шарлатанов пророкам, трансы — молитвам и заклинания — священным стихам. Убирайтесь, ифриты и злые духи, козлы и козлоногие имамы! Добро пожаловать, Бог, хлебные поля и оливковые деревья! Добро пожаловать, сердца, трепещущие от любви, и влагалища, очищенные святой водой звезд!»

* * *

Мы с Дриссом встречались в его квартире на бульваре Свободы; в Танжере у него было и другое недвижимое имущество. Мой мужчина управлял громадным состоянием, унаследованным от фесской бабки, единственным внуком которой он был. Старая женщина настояла на том, чтобы оставить ему все, в обход своей дочери, возвести его в ранг, который был бы ему недоступен по правилам юриспруденции из-за ранней смерти отца. Он разъяснил мне с великой увлеченностью и цинизмом все тонкости мусульманского права; как выяснилось, его бабка сумела обойти сложные механизмы благодаря фатве одного муфтия из его квартала. Но деньги лишь забавляли его; он любил свою специальность — кардиологию и работал с поразительным талантом, признанным как его коллегами, так и пациентами.

— Я принял бабушкины деньги потому только, что знал — мы с ней не можем заниматься любовью. Она хотела, чтобы я стал блестящим специалистом, она послала меня в арабский лицей, и это в то время, когда мода требовала, просиживать штаны на скамьях французских колледжей. Что за женщина!

Дрисс любил Марокко настолько, что отказывался открыть частную практику, работая на поприще общественного здравоохранения. Именно с этой целью он покинул Фес и обосновался в Танжере. Человек увлеченный, он заявлял, что обожает арабскую литературу и просто влюблен в распутников классической эпохи. Я прочла Абу Наваса под его жадным и влажным взором и открыла в этой книге нездешнюю свободу. Мой любовник был первым, кто рассказал мне о страстях Халлая.

Слава Аллаху, на это мне было наплевать. Так же как и на список знаменитых гостей-назарейцев, который он мне перечислил, — назарейцев, до безумия влюбленных в эту ленивую шлюху с раскинутыми ногами, Танжер, полулукум, полусвинину, город, славящийся тем, что он исцеляет от смерти. Один из них, насмешливый Бауле, жил неподалеку, в Алжире, некий Теннесси Уильяме — в Минзахе, а Брайан Джонс поселился у музыкантов Жажуки.

Иногда я подолгу разглядывала любимого. Его нельзя было назвать красивым. Но он обладал убийственной тонкостью; длинные жилистые мышцы играли под кожей цвета терракоты и заставляли меня таять, так что ноги мои подгибались, а трусики промокали мгновенно. По форме его пальцев, утончающихся к ногтю и аристократичных, можно было догадаться о страстных желаниях, ненасытных и неутомимых. «Я не из тех, кто будет довольствоваться одним только разом». Открыть это помог мне он сам.

Дрисс смеялся, и зубы его порождали желание немедленно укусить эти полные губы, коснуться дыханием промежутка между носом и ртом, где табак оставляет еле заметные следы, промежутка, по которому так и хочется провести языком. С тех пор я обожаю запах табака, когда он смешивается с легким потом смуглой кожи.

Большую часть свободного времени мой мужчина посвящал чтению и сочинению забавных историй, чтобы рассказывать их потом на великосветских вечерах. Он говорил о женщинах, их сокровенных местах, не меняясь в лице, весело и беспощадно, с возбужденным членом и жадной рукой. Он пил вино, пошатывался, почесывал ягодицы, расхаживал по комнате среди мебели, пластинок и безделушек, нагой и полностью уверенный в себе, смеялся, если я просила его отвернуться и не пялиться на мой зад, когда я уходила в ванную. Он не обращал внимания ни на время, ни на расходы. Я же витала над полями своего детства, полностью осчастливленная. Я была не в Танжере. Меня не было нигде. Я была в невероятной и всеобъемлющей любви, любви многогранной, не нуждающейся ни в ребенке, ни в браке, любви, умеющей только любить.

Как-то раз он взял мое лицо в ладони и спросил с каким-то беспокойством:

— Скажи, ты меня любишь?

Я не знала, что и ответить. Если я признаюсь в этом себе или тете Сельме, это не так важно! Но разболтать такой секрет Дриссу!

— Не знаю!

— Так почему тогда ты приходишь ко мне? Ведь может статься, что весь Танжер будет звать тебя шлюхой!

— Танжер меня не знает!

— Нет, знает, кошечка моя! А меня этот город знает слишком хорошо, чтобы мне простить!

— Что простить?

— То, что я предпочел тебя Айше, Фариде, Шаме, Нейле и прочим бесстыдницам из знатных семей!

— Но ведь ты до сих пор к ним ходишь!

— Для смеха, мой абрикос! Только для смеха! Шама говорит, что от моих волос пахнет тобой, а Найла — что уже несколько месяцев от меня несет пажитником!

— И ты им веришь?

— Что касается волос, конечно да! Я столько времени провожу, засунув голову тебе между ног! И те женщины это знают!

— Нет!

— Да! Я даже намекнул им, что они могли бы заняться тем же, вместо того чтобы всю жизнь по очереди спать с соседом Джаллуном!

— Совсем с ума сошел!

— Ничего подобного! Я просто рассказываю тебе о том, что происходит во дворцах нашего дорогого города. А пока — не позволишь ли своему возлюбленному вкусить тебя снова?

Бесполезно было протестовать или делать вид, что мне это не нравится. Стоило ему спустить мои трусики, чтобы увидеть истекающий желанием источник.