Кто лежал в психиатрической больнице?

В отношении общества к психическим заболеванием есть две крайности. Первая — маргинализация. Мол, опасные, страшные психи. Вторая — романтизация. Мол, я такой тонкий романтик с биполярочкой. И то, и другое далеко от реальности. Психические болезни — это в первую очередь болезни, от которых нужно лечить. Чем раньше, тем лучше. И лучше один раз полежать в психиатрической больнице, чем отравлять всю свою жизнь безумием.

«Луна» поговорила с людьми, которые однажды оказались в психиатрической больнице и провели там некоторое время. Они поделились опытом и рассказали свои впечатления об условиях, лечебном процессе, интересных соседях. Соседи здесь, действительно, часто попадаются интересные. Лечение помогает, но не всегда. А условия, судя по рассказам, из года в год медленно, но верно становятся немного лучше.

Берегите себя и своё психическое здоровье. Наш новый текст — об этом.

Некоторые имена мы изменили.

Джохар:

Меня положили с биполяркой в 2017 году. Атмосфера очень скучная, делать нечего. Хорошо, книжку можно читать.

Соседи в разной степени поехавшие. Один из них перепрятывал мою пони, чтобы не украли. Процесс лечения состоял из подбора грамотной терапии в виде раздаваемых таблеточек.

Помню санитара, который заставлял убираться каждый день одного и того же деда. 70% его усилий, затрачиваемых на уборку, состояло из потакания собственным нервным тикам. Реально: для, того чтобы сделать шаг, он оборачивался головой, всовывал-высовывал язык, пожимал плечами и раскачивался из стороны в сторону. После короткого диалога с санитаром выяснилось, что дед убирается из большой любви санитара к творчеству Дэвида Линча.

Валентина:

Это было в прошлом году. Началось всё с того, что психиатр из ПНД сообщила мне, что всё, что она может для меня сделать, — это вызвать санитаров и направить меня в психбольницу прямо на месте, а я была не в том состоянии, чтобы отказываться. На месте мне разрешили сделать один звонок, после чего забрали все вещи, выдали пижамку, вкатили феназепам, и следующие три дня я не помню.

Первое воспоминание — как я стою возле туалета и рыдаю, не решаясь туда войти, потому что все двери открыты, уединиться невозможно, а возле одного из унитазов стоит голая женщина и жуёт хлебушек. Её шпыняли за это, потому что она у всех просила хлеб и крошила его на пол. Медсестра уговаривает меня либо решиться пойти уже в туалет, либо пойти плакать в палату.

Курящим было тяжело — сигареты выдавались за общественно-полезные работы типа мытья пола, работы в столовой и всякого такого.

У меня украли книгу! Причём выбрали сборник эстонских новелл, которые, по признанию глубоко интересующегося, не читает вообще никто (глубоко депрессивные истории о деревенских жителях эстонских болот). Так выяснилась настоящая целевая аудитория!

Посетители могли приходить два раза в неделю и приносить вкусную еду (из списка разрешённой). Однажды мне принесли несколько кусков мяса и термос кофе (вообще запрещённого, но, видимо, не слишком строго), и мне удалось протащить их одной женщине, которую никто не навещал, и поэтому её не пускали в зал свиданий. Она заплакала и сказала, что уже два года не видела жареного мяса. Она же рассказала историю своей жизни в другой психбольнице, по которой было ясно, что мне повезло невероятно.

На самом деле, действительно повезло. Я восхищаюсь терпением медсёстр, которые в целом вели себя по отношению к пациентам достаточно корректно. На территории больницы есть поликлиника, в которой всем пациентам проводили кучу разных обследований и анализов (ура, у меня нет ВИЧ и чего-то ещё). В конце концов, мне расхотелось бросаться с двадцать пятого этажа и захотелось жить.

Евгения:

Моё лечение от большого депрессивного расстройства началось в конце прошлого года. Расстроились отношения с супругом, кинул один из лучших друзей, перенесла операцию, все вокруг умирали. Всё было весьма погано, и когда я уговорила специалистку в одном психиатрическом центре Москвы меня принять — конец года, бешеные очереди, мест не было, я просто позвонила из фудкорта и орала в трубку, захлебываясь слезами, что вот скоро новый год, время, когда количество суицидов растет и что я что-то с собой точно сделаю.

Я думала, что всё будет так: мы сейчас поболтаем, я поплачу на кушетке, мне выпишут таблеточки и я где-то раз в две-три недели буду за 3500 ездить к ней на беседу, и все будет хорошо. Не тут-то было.

Выслушав меня, мне задали массу общих вопросов про мое состояние, а потом весьма озадаченно удалились в соседний кабинет, откуда психиатр вышла с направлением в кризисный центр при 20 ГКБ имени Ерамишанцева. Про КЦ я читала до этого на «Медузе», и, конечно, не думала, что когда-либо там окажусь как пациентка.

На следующее утро я отправилась туда в какой-то рваной кофте, не причесавшись, не накрасившись, зареванная полностью. Улыбчивая доктор меня встретила, поговорила со мной и предложила госпитализацию.

Оказавшись в больнице, я сразу обратила внимание на гнетущую обстановку. Мою кровать подписали, у окон не было ручек — ручки были только у санитарок, и окна открывались только во время проветриваний по запросу. Я еще думала, какая злая ирония, что психиатрическое отделение находится на самом высоком этаже больницы.

На окнах в туалете стояли решетки. Уборные — без защелок. Душевая — тоже. Пока мы с молодым человеком ждали, пока меня оформят, периодически из разных углов отделения доносилась мелодия Don’t worry be happy — это оповещение о том, что кому-то из пациентов нужна помощь медсестры — ну, капельница закончилась, например, или еще что-то.

Меня положили в одну палату с юной девушкой, вокруг нее хлопотали родители. Когда они ушли, мы разговорились, познакомились поближе и рассказали друг другу свои истории. У девочки с собой покончил ее молодой человек, и, конечно, она винила во всем себя.

Об этой истории написало одно мерзкое издание. Помимо переживаний, связанных со смертью любимого, началась травля. Девушка пыталась покончить с собой, ее откачали, на некоторое время отправили в психбольницу, но ей там не становилось лучше, и было принято решение направить ее в КЦ.

Поначалу девочка часто плакала у меня на плече, мы сидели обнявшись, она рассказывала много приятных и веселых историй про своего погибшего парня и неизбежно срывалась в истерику, я бежала за медицинской помощью, чтобы девочке дали лекарство или микстуру.

В КЦ разрешали брать с собой все, что угодно — книгу, ноутбук, телефон, хоть мольберт. Я взяла пару книг, скачала на мобильник Твин Пикс, взяла с собой инструменты для рисования.

Но ничего не получалось делать: атмосфера в больнице и лекарства очень утомляют, ты постоянно хочешь спать или валяться. У меня не было сил даже тупить в социальные сети или листать дурацкие мемы, я моментально вырубалась.

Три недели в больнице не прошли даром. Я ушла посвежевшей, чуть более радостной, и я была счастлива выписаться из этой гнетущей атмосферы и свободно жить. Где-то через две недели я уволилась с работы и уехала в Петербург, оттуда уехала в свой родной город, так как поняла, что все же очень устала. Лечение я стала продолжать уже у себя.

Некоторое время назад я снова стала пациенткой психбольницы. Ушла я туда со скандалом: у моей матери достаточно стигматизированное отношение к психическим заболеваниям, на этой почве мы сильно поругались.

Мать обвиняла меня в том, что я бросаю коллег, ложась на больничный, что я подвожу всех, не хочу работать, и что я вообще уже почти год лечусь и нет результата — как будто я этом виновата я. В психбольнице было хорошо, правда, я провела там в этот раз всего несколько дней: меня угнетало, что я здесь, а моя мать на меня злится, что я валяюсь в палате одна под капельницей, а мои коллеги вкалывают — я не могла избавиться от чувства вины и где-то на четвертый день своего пребывания там я выписалась.

Лежала я вполне себе комфортно: мне подобрали идеальное меню с учетом моих аллергий, в моей палате больше никого не было, в отделении были всякие прикольные ништяки типа сенсорной комнаты — можно было рисовать всякое разное на песке, смотреть на голографические изображения, ходить по каким-то плиточкам с разной текстурой и валяться в больших таких креслах-мешках.

Более того, в отделении живет настоящий попугайчик-корелла, он весело чирикает, и когда по утрам медсестра совершает обход с тонометром и градусником, птиц летит за ней, поднимая всем настроение. Я жалею, что прервала лечение, и надеюсь в обозримом будущем его завершить.

Сейчас я продолжаю амбулаторное лечение, меня пугает иногда, что оно может растянуться на годы. Но лучше уж пить таблетки, чем умирать.

Ольга:

Я легла в больницу осенью пятнадцатого года. У меня были тревожные состояния, суицидальные мысли, апатия и черт знает что еще. В какой-то момент моя семья заволновалась и погнала меня к психиатру.

Со мной провели ряд стандартных тестов, решили, что все печально и надо класть, потому что это будет самым эффективным решением. Я расстроилась по этому поводу, потому что мне не хотелось жить вне дома, но сама больница ужаса у меня не вызывала.

При приеме со мной поговорила заведующая отделением, взяла честное пионерское, что я не пойду самоубиваться. Сразу назначили таблетки, кроме этого я в первый вечер умудрилась подхватить ротавирус, поэтому всю ночь меня рвало.

Потом на фоне этого случилась истерика, которую, возможно, начали снимать транквилизаторами, а может мне их дали еще до. Короче, сочетание транквилизаторов и ротавируса — оно такое себе.

Первые три или пять дней я ощутила, что значит почти физическая невозможность бодрствовать: на обед меня поднимали всей палатой, как я ничего не разливала в столовой, я до сих пор не поняла. По отзывам очевидцев — выглядело это стремно.

Когда приходил молодой человек — я просто очень удовлетворенно выходила поспать к нему на плече в коридор.

Нет, я пыталась поговорить, но выходило у меня недолго. Сутки делились на: «Ура, я нормально посплю!» и «Опять мне будут мешать спать!». А потом я отошла и стала вливаться.

Я попала в достаточно беззубую версию психбольницы, там не было никого, кто был похож на карикатурного психа: не было буйного отделения, никого с бредом. Условия тоже мягкие: посещения каждый день, после первой недели можно было уходить гулять (доехать до Невского, выпить кофе и вернуться проблемы не составляло), так что пара моих соседок как-то умудрились даже употребить алкоголь.

Самый главный квест психбольницы — это узнать, что с тобой конкретно не так. Пациентам по максимуму не говорят диагнозы, поэтому я и многие окружающие цеплялись за любой огрызок информации.

Нам говорили названия таблеток, поэтому при каждой смене назначения человек начинал неистово гуглить, как работает то, что ему назначили и ОТ ЧЕГО ОНО? Иногда удавалось услышать что-нибудь про товарища возле кабинета врача, когда приходил чей- то родственник, например.

Насчет таблеток. С таблетками все весело, потому что, насколько я знаю, система такая: диагностировать заболевание точно — это дорого, поэтому ставят что-то вроде приблизительного диагноза, опираясь на не очень большое количество анализов и то, что говорит сам человек, а потом просто перебирают таблетки, пытаясь понять, какие помогают.

В итоге человек получает набор таблеток, с которыми можно жить. В связи с этим мне однажды повезло: очередная комбинация таблеток вызывала у меня неконтролируемый тонус мышц (это вот то, что я чувствовала, а не термин, если что).

Как это выглядело: я сижу, разговариваю, чувствую, что с мимикой что-то не то. Подхожу к сестре, говорю: «Видите эту ухмылочку? А я ничего не делаю, чтобы она появилась».

Сестра сказала, что все ок, и пошла накапывать мне капель Морозова. Потом я заметила, что у меня осанка как у балерины. «Всегда мечтала, — говорю я сестре, — о хорошей осанке. Но по-моему тут что-то не то.» Медсестра сказала, чтобы я шла в палату. Идти в палату оказалось еще веселее, потому что спину начало неестественно отгибать назад, а бонусом начало косить челюсть. Вниз и вбок. Все пациенты впечатлились тем, что сестры пытаются отпоить травяными каплями человека, которого медленно, но верно складывает пополам через спину.

Я бы посмеялась над комичностью ситуации, но мне было не до того- челюсть выгнулась настолько, что начала ощутимо болеть. Я пыталась рукой поставить ее на место, чтобы дать мышцам отдохнуть, но сильно это не помогало. В итоге дежурный врач вызвал меня к себе, меня отвели и посадили перед ним.

— Раньше такое было?

— Не-а.

— Волновалась сегодня?

— Не-а.

— А сейчас волнуешься?

— Ну, да, немного. У меня челюсть рвется наружу и спина настолько выгнулась, что мне сложно смотреть прямо. Только вверх. — сказала бы я, но у меня была челюсть, мне было сложно разговаривать, поэтому я попыталась дать понять врачу то же самое своим видом.

— В общем, барышня, сейчас мы вам сделаем укол.

— Угу.

— Если он не подействует, мы вас повезем в другую больницу.

*пауза*

— Там уже не будут никаких посетителей и вообще все будет строже.

— Угу.

В итоге мне вкололи фенозепам, и меня попустило. Зачем было пугать меня другой больницей и где эта больница — я не в курсе.

Уже позже мне дали больше галоперидола, чем надо. Это сложно описать, это нужно чувствовать. Представьте, что ваш мозг тошнит. Представили? Вот, а я еще научную литературу про сербов пошла читать. По внутренним ощущениям мозг все время тормозит, но при этом хочет что-то делать. И жить мне пришлось с этим три дня, потому что назначили мне это дело в пятницу, и врач упер на выходные. Все было очень сложно.

В целом не могу сказать, что я лежала в плохом заведении. Сестры по большей части были адекватные, врачи были обычными российскими задерганными врачами, на которых тогда еще свалилась дополнительная нагрузка. Некоторые таблетки я до сих пор пью, конкретно карбамазепин, и с некоторыми соседками оттуда я до сих пор общаюсь.

Анна:

Я лежала несколько раз. Сначала в отделении пограничных состояний с анорексией и булимией, потом с тем же в психиатрии в женском отделении. Потом лежала в психиатрии опять же с биполярным расстройством, потом с расстройством личности и самоповреждениями в анамнезе.

Первый раз лежать было довольно интересно и пугающе. Люди, которые говорят не понятно с кем, женщина, прыгнувшая с третьего этажа.

Спасло то, что встретила там свою знакомую, и с ней уже было веселее. Тогда я первый раз ударила женщину на много лет старше меня. Была ночь, она начала бить меня полотенцем и называть дитём дьявола. Пришлось ударить. Медсёстры, кстати были не против. Её ещё привязали потом. Но я тогда уже спала под снотворным.

Ещё спасала музыка. Сидеть в курилке и петь песни, рассказывать истории — всё это помогало отвлечься от больничных стен и таблеток, что вызывали тошноту.

За сигареты приходилось работать и помогать санитаркам — мыть туалеты, палаты, перестилать грязные кровати.

Порой было грустно, от того, что молодые девушки, лежавшие там с глубокими переживаниями — не могли выйти из всего этого и просто еще больше сходили с ума.

Таблетки эти все — зло в чистом виде. Теряешь себя окончательно, на всё становится побоку, и от этого только хуже. Ибо себя не узнаешь. И жить не хочется. И делать ничего не хочется.

В итоге — не сказала бы, что всё как рукой сняло. До сих пор маниакальная привязанность к некоторым вещам. Ну и самоповреждения.

Хотя уже стало немного лучше, потому что стало всё равно на окружающих и проблемы. Сейчас проще ко всему отношусь. Нет времени особо на переживания.

Анатолий:

Лежал в учреждении с желтыми стенами три недели 9 лет тому назад. Ложился по своему желанию. Был в состоянии овоща под препаратами, но помню, что особенно никто там не выделялся, кроме двоих — один был натуральной обезьяной, орал, кричал, чесался.

А другая, из соседнего женского отделения, была совсем не от мира сего и что-то у всех часто спрашивала, но было не разобрать, что именно. Отделение было платным, но еда там была самая отвратительная в моей жизни. Это я запомнил хорошо. Ну и вспоминаю, как все врачи ходили с руками в карманах халатов. Там они держали ручки от дверей в отделение — просто так выйти оттуда было нельзя.

Лечился от ОКР, но в итоге оказалось, что диагноз совсем другой. Но это уже сильно позднее и в частной клинике. Тогда стало лучше, ремиссия длилась до 2012 года.

Елена:

Это был 2004 год, Волгоград. Когда я туда попала первый раз в 8 классе, психиатр была настолько некомпетентна, что решила самовольно, что меня дома бьют, и решила «взять на понт» моего опекуна, сказав ей, что я об этом рассказала (и об этом я узнала только после выписки). Из-за этого после моей выписки дома меня начали презирать, что я наврала и оклеветала свою тетю, началось постоянное ежедневное тыкание носом в это и психологическая травля, которая довела меня до второго срыва и госпитализации.

Во время самого пребывания мне очень нравилась одна санитарка, которая сидела у дверей нашей шестой палаты и следила за нами, чтобы никто не вышел. Я сидела у порога, мы с ней общались и разгадывали сканворды. Через неделю пребывания только благодаря ей я и начала говорить, ибо сама доктор мне казалась агрессивной и неадекватной.

Есть стала только, чтобы не делали капельницы, делали грубо и больно — привязывали к кровати, все руки были в синяках, иголкой тыкали несколько пока попадут в вену (в месте уколов тоже были жуткие синяки и шишки).

Было интересно проходить всякие тесты, практикующаяся там девушка забирала на них раз в день на час примерно.

Благодаря препаратам, которые давали, можно было легко пролежать целый день и ночь почти без движений и глядя в потолок, пока не было той санитарки. Рядом лежала привязанная постоянно девушка лет 20, в комнате был постоянный запах мочи, ибо она писалась, и никто не менял ей белье целый день. Да и матрас, наверное, не дал бы уйти этому запаху.

После шестой палаты можно было выходить днём «гулять» на балкон размером примерно 3х3 человек по 10, после ужина до отбоя в комнате отдыха включался телевизор, каналы переключать было нельзя, и приходилось смотреть только русские сериалы про березы и поля.

Да, и при поступлении меня загнали в темный душ под холодную воду, заставили мыть голову хозяйственным мылом. Учитывая, что я еле могла стоять — меня постоянно тошнило и темнело в глазах. Из-за этого мои длинные и кудрявые волосы жутко спутались, да и не было расчески. И их просто взяли и огромными ножницами мне обкромсали. На этом, пожалуй, все.

Александр Пелевин

В оформлении текста использованы кадры из фильма «Пролетая над гнездом кукушки»

На обложке — эпизод из фильма «Планета Ка-Пэкс»

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

По его словам, именно такой показатель обозначен в Концепции развития психиатрической службы столицы. Документ подготовил НИИ организации здравоохранения и медицинского менеджмента. «В течение 30 дней должна оказываться самая неотложная терапия. Речь идет в основном о пациентах, которые представляют угрозу себе или окружающим. Когда поведение пациента нормализуется, перед тем, как перейти на участок, где будет проводиться противорецидивная терапия, он может быть передан в дневной стационар для долечивания», — пояснил Георгий Костюк.

Главный врач психиатрической клинической больницы № 1 им. Н.А. Алексеева Георгий Костюк | Фото Олега Кирюшкина

Напомним, что именно в соответствии с этим документом, сейчас реорганизуются московские психоневрологические стационары. В документе также указан примерный желаемый показатель уровня госпитализаций в расчете на 100 тысяч прикрепленного населения. По оценкам авторов концепции, он не должен превышать 240 госпитализаций. «Речь идет о переводе пациентов, которые длительное время находятся в больницах, на альтернативные виды терапии. Для этого мы развиваем стационарзамещающие формы помощи», — уточнил Георгий Костюк. По его словам, специалистами был тщательно проанализирован обширный зарубежный опыт. Такой подход к лечению психиатрических пациентов рассматривается как гораздо более гуманный. Вся мировая психиатрия сейчас развивается именно в этом направлении.

«Медицинские организации имеют разные показатели эффективности, а объемы стационарной психиатрической помощи в Москве существенно превышают показатели крупнейших городов мира. Технологии за последние 100 лет сильно изменились. И инфраструктура психиатрической службы уже не соответствует потребностям города ни по площадям, ни по тому, как на этих площадях расположены технологии», — считает директор НИИ организации здравоохранения и медицинского менеджмента Департамента здравоохранения города Москвы Давид Мелик-Гусейнов.

Директор НИИ организации здравоохранения и медицинского менеджмента Департамента здравоохранения Москвы Давид Мелик-Гусейнов | Фото Олега Кирюшкина

Дефекты имеет и маршрутизация пациентов, и логистика учреждений, и структура затрат. Сейчас 85% расходов городской психоневрологической службы уходит на оказание психиатрической помощи в стационарах. И всего 15% — на амбулаторное лечение. Рекомендуемое значение для российских учреждений — 45% и 55% в пользу нестационарных форм лечения. В Европе этот баланс еще больше смещен в пользу амбулаторной сети. «При этом примерно 30% коечного фонда психиатрических больниц сейчас простаивает. Эти койки не загружены, но город за их содержание платит», — пояснил Давид Мелик-Гусейнов.

Заместитель руководителя Департамента здравоохранения Москвы Елена Хавкина | Фото Олега Кирюшкина

Цель реформы — перенести акцент на амбулаторное звено. Да и сами пациенты амбулаторное лечение переносят гораздо легче. «Все наши действия направлены на то, чтобы приблизить помощь к пациенту, сблизить его с семьей, чтобы он не выпадал из общества», — резюмировала заместитель руководителя Департамента здравоохранения Москвы Елена Хавкина.

По официальным данным Минздрава, более 610 тысяч россиян имеют психические расстройства. Тысячи людей оказываются в психиатрических стационарах и диспансерах. Уполномоченный по правам человека Татьяна Москалькова рассказывала, что количество жалоб, связанных с психиатрической помощью, ежегодно растет, а большая их часть касается незаконного принуждения к лечению.

В России существует несколько типов психиатрических медучреждений: стационары закрытого и открытого типов, диспансеры, психоневрологические интернаты. Открытые психиатрические стационары по режиму содержания мало чем отличаются от обычных больниц. В закрытых стационарах — именно их называют психушками — люди содержатся круглосуточно и живут по строгому распорядку.

Журналистка Наталья Аверина изучила опыт пациентов и составила рекомендации — как вести себя в больнице закрытого типа и как жить после выписки.

Фото: Вадим Некрасов/Коммерсантъ

Условия содержания в закрытом психиатрическом стационаре отличаются от условий в привычных медучреждениях. Здесь могут не называть диагноз, не давать медицинскую карту и ограничивать движение. Для пациентов устанавливается распорядок дня со временем подъема, приемов пищи и медикаментов. При поступлении забирают ценные вещи, а в прикроватной тумбочке запрещают хранить острые предметы и стеклянные бутылки. Лекарства (в том числе те, которые не связаны с психиатрией) выдают медсестры. Личные посещения родными разрешены, но право на телефонные звонки пациенту дает лечащий врач.

В стационаре не привлекайте к себе излишнее внимание врачей, медсестер и санитаров. По возможности старайтесь держать себя в руках, не предъявлять медработникам ультиматумов, быть доброжелательным и контактным. Продемонстрируйте врачам, что вы понимаете, что сейчас нездоровы. Не давайте санитарам повода агрессивно реагировать на ваше поведение.

В среде пациентов соблюдайте правила человеческого общежития. В казарме, тюрьме, больнице и коммунальной квартире они примерно одинаковы. Не берите без спроса вещи других пациентов, делитесь «передачками», не грубите людям, по возможности помогайте им.

Найдите себе занятие, не оставляйте голову пустой. Это может быть вязание на «трудотерапии» или чтение (небольшие библиотечные полки есть в больницах, также можно попросить близких привезти нужные книги). Врачи обращают внимание на то, что читают пациенты, поэтому лучше, если это будет художественная литература. В среде медработников встречаются довольно нелепые стереотипы: например, что фантастика уводит пациентов в иллюзорный мир, а детективы могут развивать паранойю.

Общайтесь с пациентами. Это тоже заставит голову работать и поможет отвлечься от проблем. Можно услышать невероятные истории. Не факт, что все рассказанное будет правдой, но это поможет сделать выводы об обществе и о себе.

Попытайтесь понять, почему вы попали в стационар. Что способствовало ухудшению состояния? Как этого избежать в будущем? Подумайте о том, как будете жить после выхода из больницы.

Держитесь. Вас не будут держать в стационаре вечно — когда состояние стабилизируется, вас выпишут. Помните, что за стенами больницы есть мир, где вас могут поддержать — близкие люди, волонтеры и социальные работники.

После выписки из больницы нужно будет какое-то время продолжать принимать препараты и посещать участкового психиатра в местном диспансере — узкопрофильной поликлинике. Если ваше состояние стабильно, скорее всего, в диспансер нужно будет ходить не чаще раза в месяц. Как возвращаться к обычной жизни после больницы?

Уважайте и принимайте себя. Не обвиняйте себя, не называйте психом, не позволяйте другим людям винить вас. Вы — это не ваш диагноз, вы остались собой, несмотря на особенности.

Заботьтесь о себе. Внимательно относитесь к своему здоровью и эмоциональному состоянию: не взваливайте на себя чрезмерные заботы, позволяйте себе отдыхать, восстанавливать силы. Работайте над улучшением качества вашей жизни. Делайте себе небольшие подарки, слушайте любимую музыку, гуляйте в парках.

Не жалейте себя чрезмерно. Примите на себя ответственность за свою жизнь, не перекладывайте ее на врачей или близких людей. Будьте самоироничны: смейтесь над тем, что кажется страшным, тогда оно перестает быть таким гнетущим.

Ходите к психотерапевту. Кроме медикаментозного лечения нужны беседы со специалистом. Хороший психотерапевт поможет разобраться с внутренними противоречиями, сложностями, комплексами и чувством вины, и вам будет легче справляться с трудностями. Психотерапевты могут быть и бесплатными — в диспансерах, дневных стационарах и круглосуточных стационарах открытого типа.

Читайте книги о психических расстройствах и работе мозга. Они помогут лучше разобраться в себе и своих особенностях, понять окружающих. Обращайте внимание на авторов книг — если они не имеют медицинского образования, то должны ссылаться на медработников (имя научного консультанта должно быть указано на издании).

Не стремитесь бежать из социума. Поначалу, возможно, захочется побыть одному. Но близкие люди — семья, друзья, любимый человек, бесплатная группа психологической поддержки или кружок по интересам — это сильнейшая опора. Рассказывать о своем расстройстве каждому не стоит, но общаться и просить поддержки может быть полезно. Просить о помощи — это нормально.

Ходите на мероприятия. Посещайте концерты, открытые лекции, кружки для взрослых. Если у вас сложности с деньгами, поищите бесплатные мероприятия при библиотеках, волонтерских и социальных центрах, дворцах культуры.

Будьте заняты. По возможности работайте. Если тяжело работать 40 часов в неделю, поищите вакансии со свободным графиком или на неполный день. Также можно стать волонтером и по мере сил помогать нуждающимся.

Просите помощи, когда она необходима. Если почувствовали ухудшение своего состояния — обратитесь к участковому психиатру и попросите пересмотреть терапию или возьмите направление в дневной стационар. Заранее соберите информацию о видах госпитализации в вашем регионе.

Не занимайтесь самолечением. Правильно подобранные лекарства помогут избежать ухудшений состояния и работать. Не экспериментируйте с препаратами, не принимайте медикаменты без назначения врача — этим можно себе навредить.

К людям, которые прошли через психиатрические больницы, есть предвзятое отношение: они сталкиваются со стереотипами профессиональных врачей и со стигматизацией со стороны семьи. Помните, что осуждение — это лишь отношение конкретного человека, часто порожденное непониманием того, через что вы прошли. Вы ценны не меньше, чем другие люди. Если вас не поддерживают родственники, постарайтесь найти единомышленников, более осведомленных в вопросах психического здоровья. Книги о работе мозга помогут не смотреть на себя сквозь призму стереотипов.