Одноклассница грудь

«Больше всего мне хотелось потрогать её грудь…»

Мою одноклассницу, красавицу Оленьку, я в состоянии абсолютного блаженства провожал после катка с Петровки до Ленинградского шоссе, где она жила. Путь немалый, но проделывали мы его пешком, накатавшись до этого так, что едва на ногах стояли. Эти вечера, школа, гимнастика, лыжи, волейбол (она была хорошей спортсменкой) так подружили нас с Олей, что в шестом классе мы решили сесть с ней за одну парту. Так и сделали.

До этого у нас в классе все мальчишки сидели с мальчишками, девочки – с девочками. Наша бывшая учительница в младших классах, Ольга Федоровна, ставшая к тому времени директором школы, вызвала меня к себе в кабинет и заявила, что нам сидеть вместе не следует. Наверное, беспокоилась о нашей нравственности, но мне объяснила все тем, что я учился хорошо, а Оля – неважно, могла плохо повлиять на мою успеваемость.
Я решительно отказался от предложения директрисы. Не помню о каких-то других разговорах на эту тему, возможно, они и были, но помню, что мы с Олей остались сидеть на одной парте.
Довольно робкой попыткой Ольги Федоровны вмешаться в наши абсолютно невинные отношения с Оленькой дело и ограничилось. В мои школьные годы никто из преподавателей и не пытался заводить с нами разговор о том, что сейчас называют половым воспитанием. Конечно, улица и сверстники восполняли этот пробел, как могли, есть они и сегодня. Но мы много читали. Книги помогали воспитанию чувств.

Война украла мою юность. И остались от предвоенной поры воспоминания только о детских, полудетских и подростковых влюбленностей. Помню, еще до школы, лет в пять-шесть, влюбился в свою двоюродную сестру, красивую девушку-блондинку. Это была чисто детская чувственность, свободная от каких либо внешних влияний (разговоров, начитанности и т.п.), мне она хорошо запомнилась. Тоже еще до школы влюбился в свою сверстницу Люду, дочь наших знакомых. Как со старинной пасхальной открытки – голубоглазая, белокурая, с пышными локонами. Как волновали и радовали меня наши встречи! А потом, в первом-втором классе, наступила мальчишеская «зрелость», и я стал презирать всех девчонок. Но не надолго…
Как-то я забрел в кинотеатр у Никитских ворот. Было мне лет одиннадцать. После сеанса, выходя из зала, заметил девочку, красота которой поразила меня с первого взгляда. Зачарованный, пошел за ней следом. Не доходя до консерватории, она пересекла улицу и вошла во двор старого добротного дома, облицованного снизу гладкой плиткой. Я за ней в подъезд. Когда дверь за девочкой захлопнулась, подошел поближе и запомнил номер квартиры. Правда, он мне так и не понадобился. Я потом ни разу не посмел нажать заветную кнопку звонка. И встретить ее еще раз мне не удалось, хотя несколько раз приходил к ее дому, заходил во двор и подолгу ждал, не выйдет ли она. Гладил рукой плитки ее дома.
В том же примерно возрасте пошли мы всем классом на праздничную демонстрацию. И я впервые в жизни взял под руку девочку, все ту же Оленьку. Каким это было для меня событием, ни с чем несравнимым! Хотелось, чтобы демонстрация никогда не кончалась. Трепетное прикосновение к девочке кружило голову, превращало все вокруг в сказку, в счастливое и томительное ожидание чего-то необыкновенно прекрасного.

А летом 1941 года, во время воздушной тревоги, сидел я на дежурстве, на крыше, с одной девушкой. Она была старше меня на два года и казалась мне совсем взрослой. Нас нисколько не тревожил ставший уже привычным грохот зениток, изредка где-то ухали авиационные бомбы. Нам было не до них. Я робко обнял ее, она не отодвинулась. Так молча и сидели. Я замер от неожиданной остроты новых ощущений. Больше всего мне хотелось потрогать ее грудь, но я никак не мог на это решиться. Наконец, совсем невесомо положил ладонь на ее грудь, обтянутую легким свитером. Она не шелохнулась. Мы даже не целовались. Наверное, мало кто еще в ту ночь в Москве, кроме нас, с сожалением, а не с облегчением услышал сигнал «отбой воздушной тревоги».

Я так и ушел на войну летом 1941 года, шестнадцати лет от роду, не целованным. Первой девушкой, которую я поцеловал, была вчерашняя школьница, семнадцатилетняя медсестра из военного госпиталя. Как и я, целоваться она не умела. До сих пор я храню ее фотографию – от «медсестрички Любы».

Мама подарила дочке-первокласснице гигантскую грудь 16+

Жительница Великобритании Сара Бёрдж в свои 50 с лишним сделала больше 150 пластических операций. Она единственная в мире обладательница титула «Живая Барби», но останавливаться на достигнутом не намерена. Гламурная история Сары Бёрдж имела неприглядное начало.

Сара Бёрдж: «Когда мне было 29, меня ревнивый мужик в припадке ярости избил. Разбил мне нос, скулы, глазницы. Я стала тогда безобразным монстром».

Бесконечными операциями она превратила свое изуродованное лицо в идеальное. Сейчас женщина признаёт, что она — неизлечимая хирургическая наркоманка, и остановит ее только смерть.

Недавно о ней снова заговорила вся бульварная пресса. Сара Бёрдж подарила своей дочке-первокласснице сертификаты на пластические операции — липосакцию и увеличение груди. Маленькая Поппи уже готовится побить все самые выдающиеся мамины рекорды.

Поппи Бёрдж: «Все подружки мне завидуют. Я мечтаю скорее вырасти и стать такой же красивой, как мама, чтобы у меня была такая же большая грудь».

Две старшие дочери «живой Барби» уже давно сидят на ботоксе.

1986 год. 14 лет. Самый сок пубертатного кризиса. Поллюции, непроизвольные эрекции и внутренний жар, когда нечаянно, а когда и намеренно коснешься симпатичной одноклассницы не то что руками, а даже локтем или коленкой. И вот в такое непростое для организма время поехал я на спортивные сборы в Краснодар, по гребле на байдарках и каноэ. В родной Костроме в апреле реки были еще подо льдом, а в Краснодаре уже плюс 10-15 и даже, говорят, кое-где купались, в канале.
Приехав в Краснодар, в компании тренеров и группы товарищей, я умудрился простыть и получить воспаление лимфоузлов подмышкой, в народе называемое «сучье вымя». Два или три дня опухоль росла, я мучился все усиливающимися болями и когда уже не мог терпеть, пошел в лечебницу, к местным Айболитам (тренеру я говорил только про простуду, боялся, что домой отправит) и на приеме какой-то эскулап дал направление на прогревания (?). Кое-как дожив до следующего дня, я пришел с жалобой в тот же кабинет о том, что мне стало хуже. И благополучно начал терять сознание.
Доктор вызвал «скорую», меня доставили в больницу и сразу на операционный стол. Помню, как матерился хирург, когда ему сообщили, что изначально я был направлен на прогревания. Потом он меня стращал, что если бы я пришел позже на день, пришлось бы отрезать руку.
И, собсна, сабж. Через короткое время после операции вызывают меня в процедурную. Сидит там Монсеррат Кабалье, с выражением лица Раневской и сообщает, что сейчас будут брать кровь из вены. Не боишься? Нет, я же пацан! Присаживаюсь, засучиваю. Нет, правую давай. Даю правую. Ватка, игла, тык — кровь. Все нормально. Тут Монсеррат Раневская говорит — Так, девочки, кто первая?
Тут краем глаза вижу, как из-за ширмочки выдвигается несколько девчонок, лет по 17-18, в белых халатах, в руках папочки. Угу, практикантки. Сижу, не рыпаюсь, думаю что так и надо. Подходит первая, что-то пищит осипшим голосом. Медсестра уступает ей место. Резиновая трубка на бицепс, работай кулачком, ватка и трясущиеся пальцы втыкают иглу в вену. Медсестра жестко фиксирует мою руку и сообщает, что неправильно сделано — игла вводится срезом вверх, а не вниз. Смотрит на меня — ты как? нормально! — и говорит первой, чтобы та переделала укол. Первая втыкает уже правильно.
Вторая не могла взять в руки шприц, так сильно руки тряслись, потом подошла третья. К сожалению, смутно помню внешность, но понравилась она мне очень сильно. Спокойно и уверенно, берет мою руку, перетягивает жгутом и — работай кулачком. Так как между нами был стол, она немного наклонилась и я увидел в вырезе халата, что под халатом кроме халата ничего нет. А грудь есть. С пустой головой, как цветной пони в радужной стране, я смотрел на нее. А она еще раз сказала — работай кулачком. Я механически пару раз успел сжать-разжать пальцы, прежде чем осознал, что сжимаю ее грудь, очень удачно расположившуюся у меня на ладони, когда она наклонилась над столом.
Вот так я в первый раз, пусть скоропостижно, но ощутимо и полноценно, потрогал не какие-то бугорки одноклассниц, а вполне себе сформировавшуюся, упругую и прекрасную девичью грудь.