Парень не успел вытащить

Всем привет. Меня зовут Вадим, мне 16 лет. Хочу рассказать вам один случай, который случился со мной и с моей старшей сестрой, два месяца назад. Для начала опишу её. Зовут Оля, 24 года, брюнетка, рост 165см., второй размер грудей, чуть отвисший животик, так как она была замужем и имела уже ребёнка. Теперь перейду непосредственно к случаю.
Как-то ночью я сидел за компом, лазил в интернете и зашел на сайт посвященный семейному сексу. Меня это так возбудило, что мне захотелось самому ощутить всю прелесть инцеста. Вычитав из рассказов, что на трусах, в том месте, где касается пезда должны быть пятна от влагалищных выделении, мне жутко захотелось убедиться в этом. Было довольно поздно и все уже давно спали. Я тихо прошёл в ванную и в корзине с грязным бельем нашёл стринги сестры. Долго всматриваться не пришлось. Трусики были черные и на них отчетливо видны засохшие пятна. Я поднес их к лицу и мне в нос ударил резкий, специфический запах пезденки сестры. Мой член потихоньку начал твердеть. Я включил порнушку, прижал к носу стринги и начал дрочить. Запах выделений сводил меня с ума. Иногда высовывая язык, я начинал лизать пятна. У них был кисловатый привкус. Закрывая глаза я представлял как трахаю сестру, как мну её сиськи, глажу отвисший животик, бурю её сочное влагалище. Сил больше не хватало сдерживать напряжение, и я начал бурно кончать. После оргазма, придя в себя, я вытер, стрингами сестры, сперму с клавиатуры и стола и отнес их обратно в корзину для белья. Умывшись, я отправился спать, с мыслями о том, как мне засадить сестре.
Проснулся я утром от звука, доносящегося из кухни. Это была Оля. Она всегда по утрам сама себе готовила завтрак. Немного полежав и осмыслив произошедшее ночью я встал и тихо пошёл в туалет. Справляя нужду до меня начало доходить то, что мы с сестрой одни дома. Мама отвела внучку в садик, отец с зятем в рейсе и приедут только после завтра. Я решил действовать. Выйдя из туалета, я также в полу обнажённом виде (в трусах), пошёл на кухню. Сестра стояла около плиты, ко мне спиной, и не замечала меня. На ней был розового цвета, шёлковый халат. Очень тихо, чуть дыша, я подкрался сзади и дрожащими руками обнял её за талию. Она испугалась и отпрянула в сторону.
— Ты что делаешь придурок?! — спросила, чуть крича, меня Оля.
Не обращая внимания на её слова, я снова обхватил её за пояс и прижал к себе. Тут она ещё больше закричала, начала вырываться и шлёпать меня по лицу. При всём моём старании удержать её, ей всё-таки удалось вырваться. Отбежав в конец кухни, она смотрела на меня испуганными глазами и умоляла, чтобы я её не трогал. Мне было наплевать на все её мольбы. В меня как будто вселился бес. Хотелось только одного — засадить
в пездёнку сестре. Между разошедшими сторонами халатика был виден её отвисший от родов животик. Он возбудил меня ещё больше, и терпеть уже не было сил. Я набросился на сестру как хищник на свою добычу. Стоя тяжело было с ней справиться, и я швырнул её на пол. Она упала как кусок мяса, при этом халат полностью раскрылся и моему взору открылись сиськи и пухлые бёдра с легким образовавшимся целюлитом. Я сел на неё сверху и держа одной рукой её руки, второй начал мацать везде, где только можно было. Она не прекращала вырываться, и мне пришлось угостить её пару пощечинами, после чего сестра успокоилась, и начала тихо хныкать. Я начал целовать её соски, иногда покусывая и посасывая их. Оленька начала через всхлипы постанывать. Её соски от возбуждения были каменными. Я отпустил руки и с грудей переместился на пупок. Вылизав на животике каждую складочку я принялся за её сочную пездёнку. Она начинала истекать соками любви. Я жадно губами ловил каждую струйку, вытекавшую из неё. Мой язык скользил от самого клитора и до задней дырочки. Сестра к тому времени уже перестала плакать и во всю стонала от удовольствия. Мне захотелось дать ей в рот, но также не хотелось отрываться от её такой аппетитной щёлки, и я тут же принял 69-тую позу. Оля без всяких претензий начала лобзать мой член. Она пыталась взять его на столько глубоко, на сколько ей это позволяла глотка. Я чувствовал как мой хуй погружается в море слюней. От такого удовольствия я ещё больше бурил своим языком её вагину. После пары минут таких ласк, сестра громко крикнула и затихла. Не давая ей отойти от первого оргазма, я вытащил своего дружка из её рта и преподнес к сочащейся манде сестры. Он вошёл в неё без труда. Влагалище было на столько растянуто, что я, как говорится, со свистом проскакивал во внутрь. Видимо после родов она такой огромной стала. Я начал долбить её со всего размаха. Отвисший животик колыхался в такт движениям. Я не переставал наблюдать за этим зрелищем. Сестра вновь начала скулить и стонать. Оргазм начал пробирать всё моё тело. В последний момент я успел вытащить член и начал заливать грудь и живот Олечки. На мгновение я даже потерял сознание и рухнул рядом с сестрой.
— Чего же ты натворил Вадим? — спросила меня Оля.
После чего встала, благодарно поцеловала меня в губы и пошла в ванную мыться. Я вспомнил, что скоро должна прийти мама и тоже быстро оделся.
Теперь каждый раз, когда остаёмся одни мы занимаемся сексом. Иногда после я поджидаю ночью в туалете и когда после траха со своим мужем она идёт в туалет подмываться я её пру в раздолбанную вагину. Меня ни сколько не смущает то, что сперма зятя хлюпает и стекает по моему члену. Всегда когда кончаю, я спускаю на животик сестре, потому что именно он меня больше всего в ней возбуждает.

1. Поездка в Америку

Зовите меня Суюнов. Когда я смотрю на себя в зеркало, меня охватывает восторг, изумление и счастье. Я дотрагиваюсь до мочек своих ушей большими пальцами рук — и истома нежности пронзает меня, словно первые пять секунд после введения в канал пениса наркотика «кобзон». Я трогаю мочки ладонью и погружаюсь в сладкое бесконечное умиротворение, напоминающее пик действия ХПЖСКУУКТ. Я подпрыгиваю, хватаю мочки указательным и большим пальцем, начинаю онанировать, то разжимая, то снова сжимая их, и предчувствие великого, сильного, огромного оргазма обволакивает мою голову, повергая меня в трепет, блаженство и страсть; мочки как будто заполняют меня целиком, я весь преображаюсь, теряю свет в глазах, понимание и стыд, и бешеный конец затопляет меня всего, отзываясь пульсацией крови во всем теле, судорожным сердцебиением и изливанием семени внутрь. Мне кажется, я не забеременел, я думаю, что могу ощутить сам момент зачатия, самоосеменения, и я боюсь умереть от любви и счастья в тот миг, и мне страшно, и все как волшебство. О, Иван Теберда!..

Сегодня было хорошо. Я припудрил уши, расчесал лобковую область и застегнул чемодан. Я решил полететь в Америку — страну педерастов. Я — монолиз. Монолизы составляют примерно половину русских и четверть украинцев. Мы трахаемся через мастурбацию мочек своих ушей. Американцы — педерасты. Немцы — подмышкочесы, французы — говно. Австрийцы делятся на мужчин и женщин, папуасы различают двадцать девять полов. Теберда! Мне страшно думать о возможностях, открытых перед ними. Но извращения запрещены. Родился монолизом — дрочи уши. Если педераст — поступай соответственно. Я боюсь законов, боюсь отрезания своих ушей. Они так прекрасны, что если я смотрюсь в зеркало, я тут же возбуждаюсь и начинаю немножечко потрагивать мочки. И если это случается в общественном месте — ужасно! Мне не раз уже приходилось платить штраф. О, Теберда!

В детстве, когда я начинал заниматься этим за столом, я тут же получал оглушительную пощечину от своего родителя.

— Люби в одиночестве! — выкрикивал он надоевшую общеизвестную фразу, написанную в каждом букваре. — Ты что, русский язык не понимаешь?!

— Я понимаю, — отвечал я в испуге.

— Так вот, иди в туалет и там давай!!

— Там воняет.

— Мне наплевать! — восклицал человек, произведший меня на свет. — Ты должен вести себя прилично! Вот когда я умру, ты останешься один в квартире, и хоть обдрочись!

— К тебе вчера две муженоски приходили сосать… — говорил я, плача.

— Ах ты, гнида! — ярился мой гнусный отцемать. — Я тебе дам!

И он стегал меня ремнем по плечам. Когда он умирал от несварения мочи, я додушил его. Мне хотелось отрезать его мерзкие уши, которые были много меньше моих, но я подумал, что это может вызвать подозрения у милиции, а наши милиционеры — дотошнейший народ. Они все белорусы и имеют по два влагалища на брата. Когда им нужно делать «тю-тю», они обнимаются, целуются, называют друг друга «машками» и засовывают каждый другому по два пальца рук в эти влагалища. И так могут стоять часами. И постоянно — поцелуи, «машки». Неудивительно, что их прозвали «машками». Я их ненавидел, а они нас называли «уховертками» и постоянно пытались поймать на каком-нибудь нарушении закона о приличиях. Один «машка» меня особенно невзлюбил.

— Эй ты, уховертка! — кричал он мне. — Ты не за мочку ли схватился?!

Он шел на меня, смердя своими гордо выставленными влагалищами, которые налились кровью, как глаза навыкате.

— Никак нет, мой дорогой приятель и друг! — нехотя отвечал я.

— Смотри, упэрэ!.. — говорил «машка» и степенно уходил.

О, Теберда! Сколько они могут издеваться надо мной!

Сегодня я решил лететь в Америку. Там педерасты, а я — турист. Да, я хочу извратиться. Да, это стоит больших денег (американцам на все наплевать, кроме своих загорелых мужественных попок и денег). Да, я заработал у мерзких японцев, которые испражнялись мне в рот. Да, меня чуть было не застукали с этим, и мне пришлось отвечать, что я ел у самого себя (как хорошо, что говно у всех одинакового вкуса!). Но я хочу испытать все то, что видел когда-то в детстве, подсматривая за своим родителем, размотавшим все деньги, оставленные ему дедушкой, на разные забавы. Я хочу! И хотя у нас тоже в принципе можно найти любые удовольствия и радости, я хочу уехать. Я хочу увидеть другую страну, посмотреть на небоскреб и прикоснуться к заднице Американской Мечты — главному их монументу, стоящему где-то там. И я полетел.

2. В самолете

Стюардесса с большим хуем на лбу спросила меня:

— Коньяк, изжолку, мочу, воду?

— Я хочу кольнуться, — сказал я робко.

— Бой, ты дурак, шутишь?! — рассердилась она. — Иди-ка быстро в туалет, подожди.

Я встал, но тут же самолет вошел в крутой вираж. Я упал на какого-то вьетнамца, напоминающего желе, и он начал меня обволакивать, урча.

— Ты — ласковый, как груша в моей стране! — воскликнул он.

— Иди в дупло! — крикнул я. — Я — русский!

Он выделял какую-то пахучую вещь, напоминающую клей. Он был страшно похотлив.

— Ты летишь в Америку, муздрильник… — мурлыкал он. Я не мог отпутаться от этого липкого человеческого существа. — Там свобода, там все. Ты — монолиз?

— Да, — агрессивно отвечал я.

И тогда этот гад начал раздражать мои уши своими щупальцами, или чем-то еще, что выделяло тот самый клей.

— А! — заорал я. — Я не готов! Мне очень-очень-очень приятно!

Самолет опять сделал какой-то идиотский вираж (очевидно, пилоты занимались «тю-тю»), и меня тут же отбросило от вьетнамца.

— Бой, ты здесь? — удивленно спросила стюардесса, которую я чуть не сшиб. Она направлялась к японцу с ночным горшком.

— Я вас люблю, человечинка моя! — насмешливо заявил я, дотронувшись до своих мочек.

— Быстро туда, — сказала стюардесса шепотом. Я помчался в туалет и заперся там. Через какое-то время раздался стук. Я отворил, и вошла стюардесса с огромным шприцем.

— Что это? — оторопел я.

— Это — «вань-вань»! — гордо произнесла она. — Лучшее вещество, последнее достижение подпольных дельцов. Вводится спинной мозг. Для тебя бесплатно, но ты должен поцеловать меня в щеку.

— Пожалуйста, — сказал я и поцеловал ее. Она тут же стала красной; хуй на лбу эректировал, и глаза ее наполнились спермой.

— Невозможно… — выдохнула она. — Это — все… Я не знаю… не могу просить тебя еще…

— Мы договаривались только на один раз! — рассерженно заявил я, обнажая спину. — Попрошу соблюдать!

— Ну ладно, ладно… — залепетала она. — Я же просто так…

Я почувствовал ужасную боль, как будто мне разламывали спину на две части, но как только я хотел повернуться и врезать этой гадине, туг же наступило такое бешеное наслаждение, тепло и счастье, что я упал прямо на туалетный пол, не обратив внимания на то, что я ударился затылком об унитаз, и провалился в какую-то сладкую вечность, к которой лучше всего подходило простое, короткое слово «рай».

3. Винтом

Я очнулся, когда самолет уже стоял на земле. Кто-то сильно стучал в дверь туалета, где я до сих пор лежал. Мочка моего правого уха была погружена в чье-то дерьмо. Это было немного приятно, но тут же я вскочил, немедленно вспомнив японцев. Моя спина страшно болела. Опять раздался нервный громкий стук.

— Открой, кто там, или я сорву тебе нос!

Я отворил, передо мной стоял пилот. Увидев меня, он приосанился и произнес:

— Простите меня, сэр. Я думал, это Джонс, сэр. А это вы, сэр. Добро пожаловать в Америку, сэр.

— Где небоскреб? — сонно спросил я.

— Там, сэр, — отвечал пилот.

Я вышел, взял свою небольшую сумку и затем вступил на американскую землю. Было жарко, повсюду ездили автобусы, управляемые загорелыми мужчинами. После разных формальностей я оказался в аэропорту. Прямо передо мной находился бар, в котором было виски.

Я вошел, сел за стойку, ощущая дикую спинную боль. Иван Теберда! Подошел загорелый молодцеватый бармен, улыбнулся мне белозубо и потом зевнул.

— Я хочу выпить чашечку виски, — заявил я.

Он кивнул, налил. И тут я увидел, что справа и слева от меня садятся два парня. Они были американцы, румяные, как помидор, и в ярко-зеленых фермерских кепках, на которых почему-то было написано «хуй».

— Эй ты, мужчинка, — сказал один из них.

— Мальчоночек, малек, пацан, — сказал другой.

— Ты — русский?!

Я отхлебнул виски и прибавил своему лицу решимости.

— Монолиз! — гордо произнес я.

— А ты не хочешь ли винтом? — спросил один.

— Да, винтом не желаешь? Пятьдесят долларов плюс твоя попка, а?!

Положение становилось критическим. Если бы у меня было два ножа, я зарезал бы их сразу в горла. Я улыбнулся и сказал:

— О’кэй, ребятня.

Они обрадовались, стали хлопать меня по спине, отчего я чуть не умер, и повели в туалет.

— Наши туалеты — это не ваши туалеты, — говорил мне один из них по дороге. — Зови меня Абрам.

— Да, ваши туалеты — дерьмо, а наши — отлэ, — восклицал другой. — А меня зови Исак.

И мы все вошли в туалет и встали посреди него.

— Ну и что? — спросил я.

— Что? — отозвался один.

— Что? — повторил другой.

— Как это? — сказал я.

Тут они расхохотались и ударили меня по жопе.

— Малец, кажется, еще не пробовал винтом. Он — мальчик! Это ведь удача, Абрам?

— Точно, Исак!

Они заставили меня опуститься на колени, а сами встали у моих ушей справа и слева от меня. Один стоял лицом к моему лицу, а другой лицом к затылку. И вдруг они как по команде сняли свои штаны и трусы и обнажили огромные члены. Абрам крикнул: «хоп!» и они стали неистово трахать мои мочки с двух сторон в едином ритме. Вжик-вжик-вжик-вжик…

Иван Теберда! Что за наслаждение?… Что за чудо, что за прелесть, стыд, предел! Теперь я знаю, что такое извращаться! Теперь я понял, как прав был мой сука отцемать. Еще! Еще! Еще!

И тут, в самый момент моего оргазма, когда голова моя словно расширилась до размеров Вселенной, раздался свисток.

— Полиция! — испуганно заорали Абрам и Исак, быстро застегивая штаны. — Прощай, парень, мы найдем тебя. Твоя попка с нами!

С этими словами они тут же влезли в какое-то окно и умчались. Я остался на коленях, как раз испытывая пик своего удовольствия.

— А, русский, — сказал загорелый полицейский, — и сразу же начал!..Ай-яй-яй! Турист!.. В каталажку его! К разному сброду. Он не должен общаться с настоящими мужчинами! Жаль, не успел поймать этих подонков…

На меня надели наручники и куда-то повели. Я подумал, что вряд ли теперь увижу небоскреб. И все-таки, мое настроение было прекрасным. Винтом!

4. Не вынимая изо рта

— Ты должен, паскуда, соблюдать законы этой камеры! — завил восьмияйцовый человек, вставший надо мной. — Я здесь главный! Когда я какаю, мое дерьмо делится на двадцать девять частей и поедается всеми. Понятно?!

— Пошел ты в дупло, отброс чешский! — сказал я, поднимаясь. — Жри у себя сам.

— Ах ты… — начал чех, разгневанный моей наглостью, но тут я вцепился зубами ему в елдык. Он завопил, начал бить меня руками, ногами, дергаться, но я не отпускал. Он схватил какую-то острую ложку и занес надо мной, и тогда я окончательно разозлился. Я сильно сжал челюсти и откусил елдык. Чех пал на пол камеры и отключился. Я выплюнул елдык и громко сказал, чтобы всем было слышно:

— Чех без елдыка — словак!

Всеобщий хохот был мне ответом. Подошла какая-то нанайка, вся состоящая из щелей и пропищала:

— Теперь ты — наш командир. Мы все будем есть твое говно!

Все одобрительно закивали.

С этого момента моя жизнь стала просто замечательной. Я делал, что хотел. Поскольку это была тюрьма и здесь не было загорелых американцев, за нами никто не следил, и я испытал, наверное, все виды извращений по Шнобельшнейдеру. О, Иван Теберда! Как прекрасно, как чудно, как замечательно было все то, что я испытывал! Но особенно меня любили две англичанки-близнецы, соединенные единым клитором. Они обычно подходили ко мне рано утром, когда я лежал, и мои уши обдувались двенадцатью немцами, и говорили:

— О, повелитель, о, любимый, о, радость, о, смысл! Позволь, пососать тебе, позволь!

— Еще не время, девчонки, — отвечал я. — Потерпите.

Посасывание я откладывал на потом, боясь быстро перепробовать все извращения и разочароваться в них. А они все подходили и подходили. Наконец, когда, как мне показалось, что я в самом деле исчерпал набор того, что можно получить от живой и мертвой человечинки (все трупы съедал наш бельгиец), я заявил:

— Хорошо. Я согласен. Даю вам свое согласие! Сосите, милые, сосите!

Я отогнал всех, они подошли ко мне, встали на колени и каждая взяла мою мочку в свой рот. Уже одно только это поразило меня, как стрелой в грудь. И они стали сосать… Они сосали, а я испытывал то, что еще никогда не ощущал, я кричал. визжал, стонал, почти терял сознание, и наконец, я понял, что больше не могу, что не выдержу, и выдавил из себя:

— Все… Все… Остановитесь… Стоп…

Но они не прекратили, и не вынули мои уши из своих ртов. Я начал дергаться, попытался встать, но оказалось, что меня держат. Немцы, или кто-то еще, держали меня за руки и за ноги и не давали мне возможности уйти от этого бешенства, от этой прелести, от этой смерти. Я оцепенел, потом меня наоборот стало судорожно колотить, как в припадке эпилепсии, и я понял тогда, что монолизу нельзя испытывать сосание столь долго, что это губительно, страшно, смертельно, и что вся камера знала это, и ненавидя мои издевательства, решила таким образом расправиться со мной. Что ж! Что может быть лучше смерти от самого высшего наслаждения, которое только возможно? Я увидел, как я влетаю в какой-то радужный ласковый туннель, он обволакивает меня любовью, преданностью, величием, и когда вдруг вспыхнула вспышка, и я осознал, что пришла моя смерть, вся эта реальность исчезла.