Поиграл и отдай

По большей части эта история случилась не со мной, а с моим другом, Антоном. Если бы он мог узнать, что я решил ее записать, то наверняка бы меня понял. Но понял бы он или нет, я все равно больше не могу молчать.

Дело в том, что я боюсь говорить с кем-то обо всем случившемся, понимаете? Не могу рассказывать это вслух, но и держать в себе больше не в состоянии. Не поймите неправильно, я понимаю, что кто-то может посчитать мой рассказ бредом, а меня больным на голову. Но мне плевать.

Все дело в порезах! При одном их упоминании мне становится плохо: внутри что-то конвульсивно болезненно дергается, язык начинает меня подводить, руки бледнеют… Но к счастью, с руками все немного проще: они могут дрожать, стоит мне подумать о пятне крови, стремительно расползающемся по белой простыне, но я с этим справляюсь. Равно как и с паникой; днем она уползает куда-то в тень, дожидаясь, должно быть, более темного часа.

И все же теперь, сидя за ноутбуком, я наконец-то чувствую спокойствие. Пускай оно похоже на черную меланхолию: главное, что в ней я нашел возможность рассказать всю эту гадкую историю от начала до конца.

Хотя пока и сам не знаю, какой у нее будет конец.

***

Все началось, когда мы были студентами. Педагогический вуз, в который Антон пошел со мной за компанию, воспринимался нами как нечто несерьезное, временное, как… подработка на лето. Мы не говорили об этом, но я всегда знал, что оба мы поступили в институт лишь из-за нежелания бриться в армию. У нас не было других достойных альтернатив. Тогда я, правда, не знал, что через несколько лет по той же причине стану работать учителем английского. А еще я не знал, что мне это понравится.

Как бы там ни было, в студенческие годы мы с Антоном хохотали всякий раз, стоило кому-то спросить, собираемся ли мы идти работать в школу. Сердца наши бились в такт с «Рамонез», «Дип Перпл» и «Лед Зеппелин» — какая к черту может быть школа? «Еще чего! — отвечал Антон за нас обоих. — Мы после вуза отправимся покорять столицу!».

Он всегда был артистичным, на публику работал с полной отдачей, а кроме того, обладал запоминающейся и живой внешностью (однажды я слышал, как какая-то из девчонок сказала, что мой приятель похож на Курта Коббейна, и я мысленно с этим согласился). Полагаю, наш с ним дуэт имел в клубах города некоторый успех — я стучал на барабанах, Антон очаровывал зрителей пением и игрой на гитаре, и нас слушали. Я всегда удивлялся тому, как у Антона получается одновременно и красиво петь, и играть без ошибок. Сам-то я мог лишь сосредоточенно отбивать ритм на ударных, и это шло со мной через всю жизнь, понимаете? Никогда не умел делать несколько вещей одновременно. «Цезарь из Коли как из Брута праведник» — так сказал бы об этом Антон шесть лет назад.

Вообще-то, все шло неплохо, как мне теперь вспоминается. Мы выступали, нам за это даже платили, и казалось, что лучше у начинающей группы дела идти не могут. Антон, счастливый безумец, в те дни горел идеей разжечь из своего таланта и моего чувства ритма пламень, который смог бы взметнуться до самого музыкального Олимпа и пощекотать пятки тем, кто там засиделся. Антон ни от кого не скрывал своих планов. Он серьезно рассчитывал на успех и признание. И не то чтобы я не верил в те картины, что он передо мной рисовал, но…

Внутри я почему-то всегда знал, что моего собственного таланта вряд ли хватит на такой чудовищный рывок. Хорошенько затянувшись сигаретой перед выходом на сцену, Антон сказал мне как-то: «Давай, чувак, вперед! Покажи всем наш боевой марш! Он приведет нас к славе!». Звучало это откровенно по-идиотски даже тогда, а сейчас я понимаю: не было у нас никакого марша, и не он вел нас, а Антон, его стремления и порывы. Даже если бы мы все сумели, и я бы протащил свои барабаны вслед за другом в тот большой и красочный мир музыки, которым он грезил, сам бы я в нем потерялся, пропал.

И потому я искренне рад, что у нас ни черта не получилось. Как бы жалко это теперь ни звучало.

Когда мы только поступили в вуз, нас с лучшим другом поселили в общежитие, в одну комнату. К вящему недовольству Антона, на протяжении первых трех лет учебы с нами жил третий парень, прыщавый и рыжий, по имени Герман. Гера был отличником на курс старше, просто чудесно прилежным студентом, и носил, знаете, такие жуткие очки с толстенными стеклами. Даже сейчас мне тошно его вспоминать. Первое время мы жили мирно, но спустя какое-то время Гера начал периодически отчитывать нас с Антоном за слишком разгильдяйский (читайте – рокерский) образ жизни.

— Вы лентяи и дармоеды, — брюзжал этот юный старикашка, яростно переписывая какой-то очередной конспект для соседа по этажу за банку тушенки, — вместо учебы занимаетесь всякой ахинеей!

Впервые услышав это, мы сначала недоумевали, а впоследствии решили просто не обращать на Геру внимания. Хотя раздражал он нас, конечно, изрядно. Что характерно, хоть отличник и изливал гнев на нас обоих, предназначались тирады отнюдь не мне — хотя бы по той причине, что учебу я никогда не запускал. Это Антон, как мы позже узнали, был в глазах тщедушного очкарика сущим дьяволом. Гитарист и певец, едва появившись в общаге, тут же очаровал жившую этажом ниже Анечку, студентку второго курса с полной грудью и печальными голубыми глазами, по которым наш горемычный рыжий сосед вздыхал с самого первого дня учебы.

В общем, Герман Антона невзлюбил, а тот лишь крутил пальцем у виска, когда сосед по комнате начинал высказывать свои взгляды и мнения. Вы можете спросить, почему мы не поставили очкарика на место, и за себя я скажу вот что: Николай Дёмин никогда не был конфликтным человеком. Кроме того, мне было попросту плевать на Герино брюзжание. Да и Антон эту словесную желчь тоже не считал за оскорбления. Должно быть, в глубине души ему было жаль Германа, который настолько забил себе голову правилами и ограничениями, что стал неприятен почти всем нашим общим знакомым. Честное слово, у бедняги даже не было друзей, и учеба, в которой он будто бы нашел отдушину, на мой взгляд, не делала его счастливым. Анечка могла бы его таким сделать, но…

Антон же не был виноват в том, что музыкантов девушки любят больше, чем рыжих и прыщавых отличников! Гера, видимо, считал иначе. И ненавидел моего друга лютой ненавистью. Я до сих пор спрашиваю себя: может, Антон был прав, и все началось именно из-за Геры? Из-за черной злобы, разъедавшей его сердце и душу?

Думаю, этого я никогда не узнаю. И Антон не узнает. Вчера он повесился, а я стал единственным, кто имеет хоть малейшее представление о том, что на самом деле происходило с моим другом последние пять лет.

***

В тот день Антон проснулся рано, хотя и вышел из общаги позже меня. Он не опоздал к первой паре, вот что меня удивило. Хотел бы я сказать насторожило, но нет, это не так. Интуиции, если она вообще существует, у меня уж точно никогда не было, но как показала жизнь, мне ее компенсировали наблюдательность и способность анализировать.

Выглядел в то утро мой приятель, мягко говоря, нехорошо: накануне мы выступали в «Ловушке», одном из любимых клубов студентов нашего города. После выступления организаторы угостили нас выпивкой, так что в общежитие мы вернулись в четвертом часу ночи (с неохотой, но нас впустили – с охранниками все было оговорено заранее).

Весь помятый, с заспанным лицом, запыхавшийся и непричесанный, Антон ввалился в аудиторию, швырнул сумку на парту, а спустя миг уже сидел по правую руку от меня. Преподаватель в то утро опоздал, дав нам тем самым минуту, чтобы поговорить о выступлении.

— Классно вчера отыграли, а? – радостно, как мне показалось, выпалил Антон, так, словно спал не три часа, а все восемь. — Кажется, в этот раз их было сорок три. Представляешь? Сорок три!

— Ты всегда будешь считать тех, кто подходит к сцене? – меня этот факт почему-то забавлял.

— Нет, конечно, — Антон засмеялся. — В Олимпийском такой фокус не пройдет.

Я выдавил из себя смешок.

— Да уж.

В тот же миг – я помню это также ясно, как заспанное лицо Антона в тот день – я заметил повязку на пальце друга. Тот, в свою очередь, заметил мой вопросительный взгляд, усмехнулся и каким-то странным извиняющимся тоном сказал:

— Вчера палец порезал, кажется.

— О струны? – спросил я.

— Наверное… — Антон пожал плечами. — Не знаю. Да и не важно, главное, чтобы поскорее зажило, а то играть будет неудобно.

Я кивнул. Антон больше ничего не сказал. Он улыбался, рассеянно глядел на пустую доску, но я это выражение его лица знал хорошо. Мой старый друг думал тогда о чем-то неприятном. Я не знал, что сказать, разговор наш вместе с этим порезанным пальцем зашел в тупик. Но уже секунды спустя в аудиторию, громко и неискренне извиняясь за опоздание, почти вбежал преподаватель, смешно сгибая ноги в коленях, словно пропустил утренний поход в уборную и бежал так от самого дома. Антон с ухмылкой убрал сумку со стола, но потом невесело вздохнул – учеба у него уже сидела в печенках.

Тогда я впервые заметил что-то странное. Накануне у моего друга не было никакого пореза, я хорошо это помнил (как и сам Антон, наверняка). Мне показалось, что это пустяк, и я бы очень скоро забыл об этом… если бы на следующий день у Антона не появился новый порез, на другом пальце.

***

Всю неделю после того дня Антон вставал раньше меня. «Удивительно» — думал я, но постепенно в мою голову все-таки начали закрадываться недобрые предчувствия. И не мудрено: с моим другом происходило что-то странное. С каждым днем этот весельчак становился все менее похожим на себя. Он даже перестал каждую свободную минуту бренчать на гитаре, сочинять новые мелодии и мотивчики. Я знал Антона хорошо, и мог с уверенностью сказать: от пары порезанных пальцев он бы не выпустил гитару из рук. Это не в его духе. Скорее наоборот, случись что-то из ряда вон, он бы играл, истекая кровью с головы до пят… так я, по крайней мере, думал раньше. Зная гордый и насмешливый характер друга, я не стал допытываться у него, в чем дело. А теперь об этом жалею. Но ровно через неделю после появления первого пореза Антон сам решил поговорить со мной о своих тревогах.

Произошло это вечером. Я сидел за единственным нашим столом, составлял задания для практики в свете настольной лампы; друг мой сидел на кровати в полумраке и с задумчивым видом глядел на обмотанный бинтом мизинец. Как ни странно, мелкая ранка, которую этот бинт скрывал, совсем не спешила заживать, в отличие от той, что появилась до нее на большом пальце. Германа в комнате не было, он тогда еще не вернулся из библиотеки. Вечер проходил в темноте и непривычной тишине, которую нарушали лишь скрип моей ручки да редкие вздохи Антона, явно думавшего о чем-то невеселом.

Наконец, он не выдержал и сказал:

— Колян, есть разговор.

Голос его тогда был на удивление резкий, холодный… неприятный. Будто кто-то лишил его привычной мелодичности и звонкости, выдрав их с корнем из связок моего друга. Я невольно поморщился, подумав об этом.

— Слушаю, — максимально спокойно сказал я, не отрываясь от ручки и тетради.

Антон вскочил с кровати, подошел к окну. За ним было видно дерево, усеянное желтыми и зелеными листьями и припорошенное снегом. Странное зрелище, не так ли? На дворе тогда уже неделю стоял октябрь, и всю ту неделю город находился во власти снежной стихии. Было в этом что-то противоестественное, на мой взгляд, но я все равно не возражал – вид кружащих за окном снежинок всегда меня успокаивал. Летящий с небес снег за окном будто шептал: «…лето кончилось, люди… оплачьте его, если хотите… но жизнь идет дальше…». Это мне помогало сосредоточиться на учебе. Странно? Может быть.

И я всегда улыбался, когда мне на голову и плечи пикировали первые снежинки, хоть бы это и происходило за три месяца до Нового года.

— Ну и погодка, — пробормотал Антон, стоя у окна и не отрывая от него взгляда, — как думаешь, снег скоро перестанет идти?

Оторвавшись от тетради, я тоже подошел к окну, достал из тумбочки Антона пачку «Беломора», открыл форточку и закурил. Сигареты Антон всегда выбирал дрянные, но хоть какие-нибудь – бежать в ларёк мне совсем не хотелось. И вообще, спокойно покурить можно было только до возвращения Геры. Потом он, ясное дело, придет и все равно поднимет вой, что в комнате воняет сигаретами, но кому до этого будет дело, кроме самого Геры? Не пойман – не вор.

— Не знаю, — ответил я, наконец, — но надеюсь не скоро.

— Тебе что, нравится вся эта слякоть? – в голосе Антона сквозили легкое раздражение и едва уловимая досада от того, что лучший друг придерживается другого мнения.

— Нет, — признался я, — мне слякоть до фонаря. Я просто снег люблю.

Антон чуть ли не презрительно хмыкнул, чему я не был удивлен. Он был человеком лета, таким же бодрым, ярким и полным жара. Краски переполняли его, кровь струилась по венам со скоростью горных рек, покорять которые мы ездили с ним однажды в августе. И если такую терминологию можно использовать в отношении всех людей, то сам я всегда был человеком зимы. Мне нравилось не только это время года, но и все, что с ним связано – снежки, Новый год, горячий чай после морозной прогулки…

— Ну ты и псих, — с нервной улыбкой сказал Антон, будто прочитав мои мысли, — скажи еще, что ты на этот снег дрочишь по ночам. Я тебе тогда на новый год снежную бабу подарю.

— Чувство юмора у тебя хуже, чем вкус на сигареты, — сказал я тогда, но все же улыбнулся, — ты, кажется, о чем-то хотел поговорить?

Улыбка его вмиг пропала, а точнее, потухла, словно свеча. Вместо них на лице изморозью побежали сразу два чувства – неуверенность и отчаяние.

— Кажется, со мной происходит какая-то чертовщина, — сказал Антон негромко и медленно, так, что у меня по затылку пробежал неприятный холодок. Я не докурил, потушил сигарету мозолистыми пальцами и закрыл форточку.

— О чем это ты? – спросил я как можно более спокойно, но голос все равно сдал меня с потрохами. Он звучал как: «чувак, я тоже думаю, что с тобой творится какая-то хрень».

Антон отвернулся от окна, бросил на меня колкий прищуренный взгляд и сказал:

— Пообещай, что никому не скажешь об этом.

И я пообещал. Антон кивнул и закрыл дверь, а после этого повернулся ко мне и стал стягивать с себя футболку. В тот миг в мою голову пришла лишь одна, до дикости нелепая испуганная мысль: «может, он стал геем и сейчас попытается склонить к этому и меня»?

Терпеть не могу такие внезапные и неимоверно тупые мысли. Ты никогда их не ждешь, они появляются сами собой. Разум человека рождает их из страха, но с благородной целью — объяснить себе все, что происходит не по нашей воле. Но… менее тупыми это их не делает.

Но спустя пару мгновений я и думать забыл о гениальной догадке. Рот мой невольно раскрылся, застыв в непроизнесенном ругательстве, глаза, бьюсь об заклад, стали как крыжовник – большие и зеленые. Антон же расправил плечи, выпрямился, положил руки на пояс и бросил на меня мрачный тяжелый взгляд.

— Да, Коля. Вот об этом я и говорю.

На теле моего друга красовалось четыре некрупных, но весьма заметных пореза. Один – над левым соском, еще два – на правой руке чуть ниже плеча, и один, вертикальный, в самом центре груди — глубокий и свежий.

— Ты ведь не?.. – начал было я, но Антон раздраженно махнул рукой и прервал меня:

— Ну конечно это не я! Я же не больной какой-нибудь!

— Откуда они тогда?

— Хотел бы я знать, — он выругался, взял с кровати футболку и поспешил снова ее надеть. Я молчал.

— Это началось неделю назад, — начал он, сев на кровать и уставившись в пол каким-то мутным сердитым взглядом, — я проснулся после нашего выступления раньше тебя, от того что мне вдруг стало больно, будто что-то полоснуло палец. Спросонья я даже не понял, как это случилось, но… я обо что-то порезался!

— Ты уверен?

— По крайней мере, когда я открыл глаза, увидел кровь. Это меня хорошо так взбодрило, и я побежал к раковине, промыть рану. Потом я ее перевязал.

Он снова уставился в окно, остановив на нем взгляд. Наверное, рассказывать все это, глядя на танец-падение снежинок было легче. Мне бы уж точно было.

— Я постарался об этом забыть, — продолжал Антон свой рассказ, — убедил себя к вечеру в том, что порезался накануне.

Я кивнул, припоминая его слова в тот день.

— И все-таки спать ложился с опаской. А когда мои опасения подтвердились, — он помахал передо мной перевязанным мизинцем, — то не на шутку испугался. Честное слово, это ведь какая-то ерунда, Колян. Мне в кровати не обо что порезаться.

— Если ты только не держишь под подушкой ножа, — я тщетно старался не заражаться от него паникой, слабо улыбаясь.

Антон угрюмо кивнул, словно бы достиг того, чего хотел. Тревога сцепила на его горле свои холодные пальцы, и он, будучи человеком впечатлительным, изо всех сил пытался их с себя сбросить, в крайнем случае – поделиться их холодом с кем-то еще. Это желание было видно по глазам, двумя угольками исступленной, тихой злости тлеющими в вечернем сумраке комнаты.

Некоторое время мы посидели молча, в тишине. Стало еще темнее, но свет включать не хотелось. Разговор не был окончен, а такие беседы, как мне казалось и тогда, лучше вести в темноте.

— Я не знаю, что происходит. У меня были догадки, но они… — Антон замялся, — какие-то слабые.

— Дай угадаю. Подозреваешь, что ты лунатик?

— Ну, это одно из двух, — он кисло улыбнулся, — и наименее вероятное, как мне кажется.

— Почему? – я тоже считал, что такое маловероятно, но от вопроса удержаться не мог.

— В четверг, помнишь, я не пошел на пары? В то утро я проверил все наши ножи, всё, чем только можно сделать себе такие надрезы, — руки Антона безвольно болтались над полом, глаза его теперь буравили меня, — а заодно прощупал кровать на предмет острых пружин, ну, сам понимаешь.

— И ничего?

— Ничего. Пружин острых нет, вшитых в матрас лезвий, не поверишь, тоже. А главное, ни на одном из наших кухонных ножей нет ни капли крови, так что эта теория отпадает.

Я усмехнулся, чего Антон, к счастью, не заметил. Смешного в сложившейся ситуации было мало, но мне показалось забавным, как человек изо всех сил может убеждать себя — «я нормальный, со мной все в порядке» — даже при таких странных обстоятельствах. Даже когда признать собственное помешательство есть самый легкий и быстрый путь отыскать проблему.

Да, так я тогда и подумал. Плохой ли я из-за этого друг? Хороший вопрос.

— А может и не отпадает, — сказал я, и Антон медленно поднял на меня взгляд. Даже в сумраке я увидел, как покраснели его глаза. Блестели ли в них слезы? Не помню, но заговорил мой друг так, словно в горле у него встал ком с кулак размером.

— О чем ты?

— Если ты страдаешь лунатизмом, тебе не обязательно оставаться в комнате, чтобы себя поранить, — Антон смотрел непонимающе, и я кивком указал на дверь. — На ночь мы не закрываемся.

Антон нахмурился. Хоть это ему явно не нравилось, он начал понимать.

— Значит, ты думаешь, что я встаю по ночам, выхожу из комнаты, иду куда-то, нахожу что-то острое и режу себя? – говорил он хрипло и тихо, чеканя каждое слово, будто судья на трибуне.

— Я просто прошу тебя не отвергать эту вероятность сразу, — с осторожностью ответил я, жалея, что вообще высказал эту мысль. Антон явно ждал поддержки, жаждал, чтобы хоть кто-нибудь развеял его тревоги и опасения.

Но ведь мы все частенько получаем от жизни не то, чего хотим, верно?

— Я ее и не отвергаю, — Антон прокашлялся, после чего сказал серьезным голосом, — мне просто не хочется оказаться лунатиком. Вообще, какой смысл в том, чтобы делать по одному маленькому надрезу каждую ночь? Если бы, блин, мое подсознание действительно пыталось мне навредить, оно бы могло заставить меня шагнуть с моста или с крыши. Раз — и готово, разве не так?

Отчаяние в его голосе нарастало, и мне казалось, что сейчас Антон разразится бурной речью. Но вместо этого он сорвал с пальца повязку и поднес его к моим глазам.

— Вот, посмотри внимательно. Видишь?

Я присмотрелся. Порез на пальце был неглубоким, но что-то в нем показалось мне странным.

— Края какие-то… Рваные?

— Именно так. Знаешь, чем можно сделать такие? – глаза Антона сверкали, как самоцветы в антраците.

— Нет, в этом я не разбираюсь.

— Прямые лезвия оставляют прямые надрезы, — голос его дрожал, говорил мой друг торопливо, — а для такого вот понадобилось бы что-то зазубренное, неровное. У нас таких ножей нет.

— Ты говорил, что у тебя есть вторая догадка? – мне уже не терпелось узнать, что сам Антон считал наиболее вероятным, чем оправдывал эти уродливые порезы, часть которых обещала превратиться со временем в не менее уродливые шрамы.

— Да, вторая догадка… — в любое другое время Антона бы не порадовало, что его перебили, но теперь он был слишком взволнован, чтобы обращать на это внимание, — это… непросто будет объяснить.

Он вскинул на меня глаза – пустые, отчаянные – и сказал слова, от которых во рту у меня стало сухо, а ладони, наоборот, вспотели.

— Я живу в комнате с соседями, которые ночью вполне могут не спать.

— Ты… что? – такого я от Антона не ожидал. «Неужели он подозревает меня?» — подумал я тогда.

— Дослушай, пожалуйста, — речь его замедлилась, теперь он будто размышлял вслух. – Я не о тебе говорю. Эти порезы… Они появляются не сами по себе. Кто-то режет меня по ночам, и мы с тобой прекрасно знаем, кто может это делать.

Тут я и понял, о ком он говорит.

— Ты шутишь? – если б все не было так серьезно, то я рассмеялся бы. — Гера?

Антон прищурил глаза и посмотрел на меня. Странным был этот взгляд, в нем было то, что выразить словами мне и теперь не под силу. Но после этого взгляда я понял, что сначала и не ошибся вовсе – в действительности Антон подозревал всех, кто жил с ним в комнате.

— Он ненавидит меня, Коля. По-настоящему. Ты сам это знаешь, ты видел, как он на меня смотрит.

— И что с того? – это уже не казалось мне смешным.

— Он может вставать по ночам, подходить к моей кровати и… Я знаю, он может!

— Да ты только послушай себя! Ты действительно думаешь, что этот сморчок способен на такое?

Антон не ответил. Только моргнул, вновь посмотрел на меня – устало, грустно и раздраженно, после чего лег на кровать и отвернулся к стене. Разговор был окончен.

Я вздохнул, включил свет и сел за стол. Мне не хотелось думать о случившемся разговоре, но мысли то и дело возвращались к нему. А вот чего мне хотелось, как ни странно, так это поскорее увидеть второго своего соседа, и мысленно проклинал его за то, что он так долго не возвращается в общагу.

Спустя какое-то время Антон захрапел. «Удивительно, как он может засыпать с такой легкостью», подумалось мне тогда. Спустя минут сорок все-таки вернулся Герман, запыхавшийся, с сумкой, набитой учебниками и тетрадями.

— Как успехи? – безобидно спросил я, на что мой рыжий сосед ответил презрительным молчанием. А может, оно лишь казалось мне презрительным.

Я посмотрел на Германа, а он, наоборот, отвел от меня взгляд. Невысокий, хилый и нескладный юноша двадцати лет отроду. Выглядел он, правда, максимум на девятнадцать – в особенности из-за прыщей, покрывавших лоб и подбородок. «Нет, — решил я мысленно для себя, — он на такое не отважился бы». Ненависть не равна смелости и безрассудству. Я бы сказал, наоборот — храбрецы редко ненавидят кого-то по-настоящему.

— Вы тут курили, да? – спросил Герман вдруг, в голосе его прозвучала нелепая угроза. — Курили?

— Да заткнись ты, — неожиданно грубо ответил я ему, отложил в сторону тетрадь и ручку и выключил лампу.

И Гера снова промолчал – на этот раз, думаю, из страха.

***

В ту же ночь мне приснился кошмар: в сумраке, в час, когда вся общага спит, озлобленный рыжий дух мести встал с кровати, достал из-под подушки маленький нож с огромными жуткими зубьями и медленно подкрался к кровати Антона. Он улыбнулся, увидев, что его ненавистный соперник спит глубоким сном, сжал нож в руке еще крепче и поднес его к телу спящего. Он не убьет его сегодня – нет, ему пока не хватает на это духу – но однажды это случится. Однажды он обязательно выберет место более мягкое и незащищенное, надавит на острое лезвие чуть сильнее обычного и проткнет зазнавшегося музыканта насквозь, избавит от потребности дышать…

Красные брызги ударили мне в глаза, я вскрикнул и проснулся в холодном поту. Посмотрел на часы. На них значилось без пяти минут три, а Гера и Антон мирно спали в своих кроватях. Я хотел сходить за стаканом воды, но не смог. Днем это насмешило бы меня, но в ту ночь темнота перестала казаться мне безопасной. А еще мне не хотелось случайно разбудить Антона, который наверняка спустил бы на меня всех собак и обвинил в чем угодно, лишь бы найти виноватого в своей клятой проблеме.

Я лежал в темноте, прислушивался к тишине и думал о нашем разговоре. Мне не хотелось терять друга, но я понимал – если так пойдет и дальше, жизнь Антона покатится в чертову бездну.

Я бы многое отдал за то, чтобы оказаться тогда неправым.

Авторы Произведения Рецензии Поиск Магазин Вход для авторов О портале Стихи.ру Проза.ру

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и законодательства Российской Федерации. Данные пользователей обрабатываются на основании Политики обработки персональных данных. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.