Сестра выше брата

Первое действие

Первая картина

Провинциальный город, центр, пятиэтажный дом, «сталинское» барокко, огромная трехкомнатная квартира, высокие потолки. За окнами квартиры — широкая крыша с железной решеткой у края. На крыше валяются ведра с засохшим цементом, стоит лебедка, лежат спутанные тросы, мешки с мусором. Когда-то крыша эта была разделена перегородками и у каждой квартиры был свой маленький балкончик, но вот разгородили все, принялись балконы ремонтировать и на полдороги бросили: теперь все квартиры пятого этажа соединены одной длинной площадкой — можно ходить друг к другу в гости по этой крыше или просто гулять и во все окна заглядывать. На крыше джунгли, лес: налетело семечек и выросли топольки и березки зелененькие. У дома стоит старый тополь, ветки которого достают до пятого этажа, трясутся от ветра. Пух тополиный летит, ложится толстым слоем на крыше — будто рулоны новой искусственной ваты, забивается во все в углы, щели квартиры и семечки тополя в этой вате поблескивают. По крыше, разгоняя пух и давя молодые побеги деревьев, бегает человек в черном плаще, хохочет, свистит, кричит, стреляет из новогодних хлопушек, поджигает палочки бенгальского огня и размахивает ими. На дороге у дома тоже ухает: выхлопные трубы проезжающих машин время от времени «стреляют».

Июнь, лето, трава зеленая, вечер, на небе звезды и большая луна. Весь город видно — светит огоньками. Наискосок от дома в центре трамвайного кольца («развязка» — восемь пар трамвайных рельс разъезжаются в разные стороны из круга) стоит памятник неизвестно кому: голуби загадили белым лицо памятника. В подъезде дома стены расписаны словами, пол загажен: валяются коробки и пустые бутылки. Лестница на чердак. И там живет кто-то, шевелится. Наверное, голуби ходят, разговаривают. Лифт грохочет с утра до ночи. Распашная дверь на лифте, чугунная: если кого случайно дверью задеть — убить можно. Звенят трамваи за окном. Внизу, на первом этаже, ресторан — играет музыка.

Полумрак в квартире, где живут Георгий и Валерий Ильич. Мебель тут старая, советская, кондовая, некогда дорогая очень. Шкаф старинный у левой стены, не похож на всю мебель. Кровать на пружинах рядом со шкафом, тоже старинная — высокая, с «шишечками»: кровать убрана, застелена, на ней горкой стоят подушки. На комоде портрет пожилой женщины в черной рамке, с черной лентой. В углу клетка с большим красным бормочущим попугаем. На окне висит связка колокольчиков, они позвякивают — ветер колышет их. Вместо штор на гардинах вьетнамские циновки. За гардины заткнуты еловые ветки: на них мишура, китайские елочные игрушки, красные ленты. Горячий воздух входит с улицы в открытое окно, трогает ветки и пересохшие иголки, потрескивая, осыпаются на пол. Побелка на стенах квартиры разрисована: подносы, попугаи, что-то японское или китайское — не то птицы, не то звери ходят по заморским кустам. Красота эта вся кое-где уже облупилась, почернела и вот-вот обвалится на пол. На левой стене кто-то, окуная руки в зеленую побелку, оставил следы: поляпал ладонями по стене, и кинул, закрашивать не стал. Под тусклым (желтым с пылью) абажуром сидят четверо. Ольга Петровна — волосы в темно-черный цвет выкрашены и волной уложены на голове, она в свитере с надписью «Кевин Кляйн», в тапочках «собака с ушами». Лиза в белом длинном парике; облизывает губы и кусает их. На Лизе обтягивающая тело черная юбка и оранжевая кофта с люрексом, такие же тапочки, как у мамы. Лиза намазалась толстым слоем косметики: в детстве у нее была оспа и лицо покарябала. Валерий Ильич — лысоватый старикашка в инвалидной коляске. Рядом с ним, ковыряясь в тарелке, сидит Георгий. На Георгии старые кроссовки на босу ногу, залоснившийся костюм, галстук. В центре стола — яблочный пирог со свечками и бутылка водки. От свечек по разрисованным стенам тени ползают. На столе фотоаппарат лежит. Ольга Петровна возбуждена крайне: наливает водку, пьет, ест соленые помидоры и огурцы. За стенкой справа кто-то поет оперные арии.

Георгий снял колокольчики, положил их в угол, на тополиный пух.

Ольга Петровна. (Хохочет, ест.) Да подь ты в баню, а?! На «вы» ему говорит, глаза во сне открываются, а? Лизка, у нас в квартире срач, а мы тут с тобой сидим: одна красивая и другая в яму упала, в мужском епществе сидим, а? Зачем я сюда переехала? За стенкой орут, иголки сыпятся, пух в глотку лезет, в ресторане музыку бацают, больные туберкулезом кругом, косые, кривые, хромые — косой, косой, подавился колбасой!
Лиза. (Улыбается.) Она шутит. Мамик, держи себя в рамках, кончай.
Ольга Петровна. Полк, равняйсь, шутка! Шаг из строя, кто подумал — не шутка? Подьте вы в баню! Холостячки, смирно! Слушать объявление! Чтоб служба медом не казалась, беру над вашей войсковой частью шефство! Сегодня — первый шефский концерт! Выступаю я! А завтра: ветки выкинем, пух спалим, пыль отсосем, от картавости вылечим, писать будешь правой рукой, глаза во сне открываться не будут! А этому, который орет, Лизок, иди на крышу — на плац! — сделай первое предупреждение! Скажи, чтоб хайло закрыл — детское время кончилось и что в следующий раз стреляю без предупреждения! Скажи: «В трубу играешь, в галифе ходишь, а все рав-но гов-но!» Рота, налево, шагом марш! Ну?!
Лиза. Мамик, ну что ж ты такая пьяная, веди себя в норме?
Ольга Петровна. Кто пьяная? Я? Я веселая-а-а! Ильич, прости! Пойми, бедную! Я женщина, пойми меня, а ты полковник, так ведь? «Броня крепка и танки наши быстры! И наши люди мужества полны!!!» Я не могу там сидеть дома, там коробки, я хочу с народом. Лизок, посидим у соседей, тут мужчины, а мы женщины. А мужчины всегда должны с женщинами общаться! (Хохочет.) Надо было лизнуть, а я г-х-авкнула!
Валерий Ильич. (Улыбается.) Что?
Лиза. Это у нее такая ни к селу, ни к городу присказка. У мамы в полнолуние начинается. Она спать не может, в частности. Мамик, скоро домой, баиньки.
Ольга Петровна. (Стукнула по столу кулаком.) Правильно, Лизок, я в полнолуние сплю с открытыми глазами, глаза прям выкатываются, на ниточке болтаются, на подушке лежат! Еще картавлю и пишу левой! (Дунула в сторону Георгия, хохочет.) Вот какая, съем, дрюмпопон — ам, ам! Ой, пух ваш в глотку попал, облилась водкой! Лизка, на новоселье могу я напиться в году один раз? Один раз — не пидорас, Жорик, знаешь, да? (Умирает со смеху.)
Лиза. Ну, мамик, ну, фильтр сломался? У нее это от полнолуния начинается, правда.
Ольга Петровна. Да подь ты в баню, не бреши! Ничего у меня не начинается. Я ж не из телевизора артистка. Я артистка в жизни! (Хохочет.) Это в телевизоре они старые, а все целуются. А я сижу, смотрю в телевизор кино про поцелуи и думаю: ну, целуйтесь, а вот борода-то у тебя, полюбовник-тварюга, отклеится вот сейчас!
Лиза. Хорошее впечатление на соседей произвела. Молодец, что скажешь. Мамик, все в кучу собрала. Все? Пошли домой? Какая ты бессовестная.
Ольга Петровна. Да? Все сказала? Выступила? (Вдруг закричала.) А ты не подумала, что в груди моей тут горит, доченька?! Водка, думаешь?! Нет! Ты не подумала, что я себе гроб на старость купила? Зачем я сюда въехала?! Зачем мне эта квартира?! Я тут сдохну, меня вперед ногами из этой квартиры понесут, не подумала?! С пятого до первого далеко тащить, ты потащишь ведь, ты живая будешь, а я помру уже, как потащишь, я тяжелая, гроб мне этот зачем, я там в этой квартире жить не могу, дышать в гробу в этом, а ты все в парике сидишь, тебе все смехуечки да пиздахаханьки, доска два соска, Жучка, мормышка, чирикало, мамик, мамик, сама ты засратый мамик!!!! (Рыдает.)

Все испуганно смотрят на Ольгу Петровну. Молчат.
Молчание.

Валерий Ильич. (Быстро.) Так, так, так. Надо что-то как бы рассказывать, веселить как бы дам. Вот. Вот. Вот. Покажи бабушкин портрет. У нас была бабушка, она умерла полгода назад. Она всегда все знала, она умела как бы найти выход из ситуации. Покажи ее портрет. (Георгий быстро взял с комода портрет, подал отцу.) Видите, она была как бы наша мама, мамик наш даже, общая как бы. Ухаживала за мной. Теперь — сын. У меня хороший сын, он заботится как бы о больном отце. Это — ее кровать. Ею никто не пользуется. Это как бы мемориальная кровать, что ли. Как памятник. На нее никто не ложится. Там перина. Как у нас в казарме была кровать Героя. Героя Советского Союза.
Ольга Петровна. (Вытирает слезы.) Кровать Героя? А-а. А отличникам боевой и политической подготовки можно на вашей кровати спать, нет? Бедненький Жорик, с виду ничего, а картавый. Думала я — еврейчики тут живут, а он больной. Больного не надо, дети будут неполноценные. Да, Лизка? Жорик, как жизнь?
Георгий. Нормально.
Ольга Петровна. А у меня впересыпочку, Жорик! А у тебя нормально, щегол? Бени-люкс? Живешь в лесу, молишься колесу? А у меня ненормально, Жорик! Ой, дети-дети, куда вас дети? Дети недоделанные сейчас все, Жорик, дураки вокруг все, Жорик, кислотные дожди, Жорик, радиация, Жорик, так что не отговаривай меня, Ильич!
Валерий Ильич. От чего?
Ольга Петровна. От того, зачем мы пришли, а пришли мы… (Молчит, слезы вытирает.) Ты бы вот взяла бы моду тоже и говорила бы со мной тоже на «вы», как у людей вон дети ведут себя с родителями! Тебе тоже повязку надо, на рот, чтоб языком поменьше полоскала, хлебальник на замке держала чтоб, поняла?!
Лиза. А что я сказала?
Ольга Петровна. Ей уже под тридцатчик, а мужика нету, Жорик а ей уже давно надо.
Лиза. Мамик, хватит выставлять меня в свете непотребном. Ой, какая.
Ольга Петровна. Беда с детьми, Ильич, да? Ешьте пирог яблочный, вкусный, почему никто не ест? Господи, да кто это там как слон бегает по крыше? Это кошка наша, нет? Мы приехали, вперед вещей кошку впустили, а она сразу на крышу убежала. Это она там, нет?
Георгий. Это Эдик.
Ольга Петровна. Педик? По крыше педик бегает, слышишь, Лизка? Зачем?! Зачем мы сюда переехали, пух, картавые, кругом педики как слоны бегают! (Хохочет, ест.) Ой, какое у меня настроение прямо просто хорошее, прямо сил нету, такое хорошее, просто распрохорошее какое-то, просто ну вот прям замочись какое-то, а?
Лиза. Ну, видите? Только что плакала. Полнолуние это. (Смеется.)
Ольга Петровна. Ага. Чья бы собака мычала. Ой, облилась!
Валерий Ильич. Это сын одного генерала-майора, нашего соседа слева как бы. Мы не дождемся, вероятно, чтобы балконы как бы загородили заново. Безобразие! Сколько я писал, звонил! Общая крыша. Просто общага. И никто не смеет ему перечить как бы, генерал-майор не на пенсии как бы еще. Сын его играет со спичками, репетирует фейерверк, к завтрему. Завтра День Города как бы. И семья ему не запрещает.
Ольга Петровна. Жорик, у него жофрения?
Лиза. Шизо-френия, мамик.
Ольга Петровна. Ай, какая разница? Он ведь, Жорик-то, понял, что я спросила? У него жофрения, нет?
Георгий. У кого, у генерала?
Ольга Петровна. Да у сына у этого?
Георгий. Не знаю. Нет. Просто разбалован.
Ольга Петровна. У нас там кошка, хоть бы ее не раздавил! Муська, к ноге! Настоящий генерал в другой квартире живет, мы сейчас к нему в гости, знакомиться, по крыше, а? (Хохочет.) Шутка-юмор! Какие генералы пошли — дураков рожают. Потому что по пьянке. Они пьют и когда-нибудь не ту кнопку нажмут и нам амба будет. Ладно. Жора, Жора, Жора… Имя какое-то у тебя неважнец, ну да что делать, ладно: на безрыбье и попа соловей. Понял, Жорик? Фиг поймешь меня. Я шахматистка. Семь ходов вперед вижу!

За окном звенят трамваи. В ресторане играет музыка.
Молчание.
Хохочет, схватилась за ручки коляски, развернула ее, встала рядом с Валерием Ильичом, приобняла его, улыбается во весь рот.
Лиза щелкнула фотоаппаратом. Вспышка. Валерий Ильич выпучил глаза.
Вытерла рот полотенцем, везет коляску с Валерием Ильичом.
Смеется, поет, толкает коляску. Валерий Ильич сопротивляется, мычит что-то, ноги расставляет, чтобы за мебель ногами задержаться. Ольга Петровна разворачивает коляску, вывозит ее на лестничную клетку. Погремев ключами, открывает дверь своей квартиры, что напротив, ввозит туда Валерия Ильича.

Увезла. Георгий и Лиза остались вдвоем, сидят, молчат.

Сунула Георгию в рот сигарету, зажгла спичку. Георгий закурил, кашляет. Она смеется.
Лиза повертела парик в руках. Надела его на Георгия. Зажимает рот, машет руками.
Георгий взял со стола тарелки, Лиза в руки бутылку. Шагнули вместе к проему балконной двери, их плечи коснулись. Остановились, смотрят друг на друга.
Лиза протянула руку Георгию, сделала книксен. Георгий взял ее за руку, поправил парик на голове, хмыкнул, толкнул ногой дверь на балкон. Смеются оба. Из-за мешков с мусором выскочил мальчишка в длинном с чужого плеча черном плаще. В руке у мальчишки палочка бенгальского огня, он машет ею и кричит что-то. Лиза отпрыгнула назад в комнату, таращит глаза. Мальчишка убежал по крыше в свою квартиру, кричит оттуда:
Молчание.
Вышел на крышу, встал у окна, дышит на него, делает детские следы, смеется. Лиза в квартире, смотрит на него сквозь стекло, молчит, парик в руке вертит.

Лиза. А ты точно в дурке не лежал?
Георгий. А еще можно пальцем писать что-то. Вот: Георгий. Лиза. Не «Гога» и «Лизок», а «Георгий» и «Елизавета». Так ведь вас зовут?
Лиза. А между — поставить плюс, короче, нет?
Георгий. (Смеется.) А еще люблю стоять у окна, выключу там свет, колокольчики звенят в темноте и я смотрю на улицу, на трамваи, все видно тут, да? Темное окно, как вход куда-то, в другой мир в какой-то. Отсюда, из моего Китая, который на стенках нарисован, который придуман, который — скорлупа, которого — нет, отсюда из Китая — смотрю на мир. Огромный, страшный, прекрасный, покрытый белым тополиным пухом, конфетный мир. Окно. Встанешь, смотришь в него, слезы сами бегут, падают на подоконник, с подоконника на батарею, ее уже отключили, она не горячая и слеза длинная бежит вниз по батарее, на пол, падает в пух тополиный, приминает его и высыхает. А за ней — следующая слеза и тоже в пух. А потом кто-то возьмет спичку, и подожжет пух, и он сгорит, и слеза моя полетает-полетает в воздухе и снова сядет мне на мою ресницу, и снова я могу плакать. Понимаете?

Молчание.
Вышли на крышу, сели на мешки с мусором, пьют по очереди бутылки, едят. Она курит. Над балконом, над крышей, над городом — огромная, как нарисованная, луна, во все небо, и светит так, что горит крыша, горит дорога, горят трамвайные пути, памятник. В ресторане — полечка играет. Красивая, нежная, медленная полечка: будто ноет, хоронит кого…
В ресторане играет музыка.

Красота! Пикник! Музыка, луна, пух. А зима кончилась, теперь лето будет, уже пух тополиный. Скоро дождик пух прибьет, потом будет все теплее, ночи короче! Ненавижу зиму. Толкаются в автобусах в шубах в своих, не продохнуть, фу. А сейчас, летом, все мальчики высыпят на улицу, в маечках, в футболочках, зимой их и не видно было, а летом они как таракашки изо всех углов вылезают, красивенькие, короче — ужас! Ух, повеселюсь с имя! (Смеется.) Хотя все кругом твари, Гога, ты прав, с тебя бутылка… Паскудство одно сплошное. Вот, бывает, что кто-то так, как ты, встретится иной раз, мальчишка какой, да начнет чего рассказывать — все, на душе будто атомный взрыв прошел: ложись, накройся белой простынью, закрой глаза и ползи в сторону кладбища. Гадство, гадство, гадство кругом! Жизнь поганая до блевотины, зараза! (Стукнула ногой по мешку с мусором.)
Георгий. Луна в Гамбурге делается прескверно. Бред. Жизнь хороша. Надо уметь ее организовать.
Лиза. Ну дак займись? Что ж ты свою не организуешь?
Георгий. У меня все организованно. Но у меня другое.
Лиза. Денег нету, хочешь сказать? Да при чем тут! Не барай мне мозги, да что другое-то? Ораганизовался: четвертак ему, а он на папкину пенсию, как дебил-инвалид пятой группы, хранитель попугая, живет! Ну, не так, что ли, скажешь?
Георгий. Вы тоже живете за счет мамика. Я выпью еще, можно?
Лиза. Все можно, если осторожно. Ну, правильно. На мамины живу. Дак я-то дура, а ты-то образованец-оборванец, нет? Ладно, молчи, не будем взаимно обскорбляться, хватит, начинаю говорить! На всю улицу буду орать сейчас! Эх, Георгий, Гога! Жорик, я бы даже сказала! (Сняла с языка табачинку.) Не виноватая я! Ей Богу. Как бывает: компания, да, пьем, да, весело, да? Мне нравятся мужики такие накачанные. А кому они не нравятся? Всем! Ну вот. Появляется какой-то мужичошка. Смотришь — неприятный! Но стопка за стопкой, дело в пьянке двигается к закруглению и по раскладу: мне с ним, короче, придется, с этим, и — стопка, стопка и смотрю: да он не плохой. В душе завозилось, заездило: а почему и нет? А с чего я взяла, что все мужики должны быть красавцы? Да и этот — ничего, пузо, правда, зато, наверно, сильно заводной в постели. Глазки ему строю, думаю: а что он про меня думает? Ага, думает: как я ее трахать буду, сзади или спереди — если спереди, то морду подушкой закрою и — вперед, короче. А я ведь его мыслишки все насквозь вижу. Думаю: да думай про спереди или про сзади, я ведь тебя все равно умнее, идиот. (Смеется.) Короче. Прости. Па-ро-сти. Я ж тебе пообещала разврату! Ну вот. И вот, он мне совсем нравится уже, слюна в уголках губ застряла, нет, как это, не застряла, не слюня, а слю-ня — белая пена в уголках рта, как заеды. И вот лысина его ближе, а почему и нет, и с лысинами бывают мужики, да откуда взять надутого, накачанного. С кем они ходят и спят и кого обнимают эти накачанные, красавцы, с кем?! И вот, Гога, он уже снимает теплое белье, нет: трусы семейные до колена, трусы в горошек, в темноте видно — фу! И вот снимает с тебя и с себя все, упали и поехали, и хорошо, а потом толчок и так мерзко, Гога, если бы ты мог себе только представить, короче. Хотя скоро, представишь все равно, куда ты денешься, природа потребует. Долбанная природа. И ведь даже ляпнешь в темноте, в постели, ему: «Я тебя люблю!», ага! И не врешь. И правда: в тот момент — любишь. (Смеется.) Утром я на него смотрю и думаю тоже, что он про меня: да как же ты такою уродиною живешь? (Молчит.) Вот, Гога, так вот выцыганиваешь себе такое грязное счастье на одну ночь, чтоб задрожать, сказать: «Я люблю тебя!», и все, амба… Какая любовь, где? А ты говоришь поцелуи, девочка, мальчики, эх, Гога…

Молчание.
Схватила Георгия за руку, тащит за собой из квартиры на лестничную площадку. Встали у лифта.

Вот ты сколько тут лет живешь? Я тебе покажу, что я за вечер нашла! За один! Смотри! Не знал, как делается? Учись!

Нажала что-то в ручке кабины, открыла лифт, встала на краю.

Голоса звучат гулко в подъезде.

Классно тут стоять на краю, на краешке. Пахнет урином. Мочой. Первые десять минут пахнет, потом привыкаешь и ничего. Центр, а писять негде, короче. Дверь внизу на шифре, но подъезд открыть могут все, а тут дверь на чердак — ключи под ковриком, все знают это, но у первого этажа не гадят, какая-то образованная алкашня пошла, лезет к солнцу, сюда, на пятый. Обгадили все. Почему идут на пятый? Ну, гадь на первом. Нет, едут, ищут путь, путь к свету, выход в конце тоннеля, короче. Это тебе, умнику, повод для подумать, разобраться… (Смеется.)
Георгий. Идемте отсюда. Тут пахнет.
Лиза. Не нравится? А ведь тоже тут жизнь, рядом с тобой, в подъезде. Организованная жизнь. Специализированная, я бы даже сказала, как и у тебя. А ты на крыше в поцелуи играешь. А ведь тебе шаг до жизни настоящей, в подъезд выйти, а ты в свой Китай спрятался и сидишь там, ноешь, меня вот обсираешь. Мерзость, говоришь, да? Да сам ты мерзость поганая! Эх ты, корова. Иди отсюда. Надоел, чмо картавое, косое.

Георгий повернулся, пошел в свою квартиру.

Стой! Дай мне спичку.

Георгий подал ей спичечный коробок. Лиза взяла коробок, сжала его вместе с рукой Георгия в своей руке, улыбается.
Тянет Георгия за руку, встала вместе с ним на краю шахты, улыбается.

Нервы так щекочет, тут стоять… Нет? А если так…

Другой рукой взяла пустую бутылку, что стояла на краешке ступеньки в подъезде, кинула ее в шахту. Бутылка где-то далеко внизу треснула, разбилась. Лиза смеется.

Георгий. Зачем вы?
Лиза. (Хохочет, смотрит в глаза Георгию, руку его не отпускает.) А так. От злости. А что? Хорошо, весело. Нет? Смотри еще. (Взяла еще одну бутылку, кинула в шахту, смеется, слушая звон разбитого стекла.) Так охота совсем его сломать, чтоб не ездил. Стой рядом, боишься, нет? Боишься! Я сегодня с вечера дверцу эту оставила открытую, чтоб не ездили, не грохотали туда-сюда, короче. Смешно? Алкашня бутылки бросают в пролет, а я в шахту лифта. Очень хочу кому-нибудь на голову. Брошу завтра обязательно. Если «скорая» к дому подъедет, знай — это я расстаралась. А хочешь, сейчас сверху на лифте будем кататься, для нервов твоих, для щекотания их, нервы Жорика, а? (Хохочет.) Я Мальчиш-Плохиш, я тебе все покажу, Гога… А вот ты мне покажешь сейчас, как надо целоваться и чего эта твоя так заходилась девочка, что аж повесилась…
Георгий. Не надо меня трогать, пожалуйста. Отпустите. Я не хочу

Лиза притянула к себе за руку Георгия, встала напротив него. Взяла Георгия за уши двумя руками, притянула к своему лицу, рассматривает, смеется.

Лиза. Ах ты, педрило мученик такой… Мальчикам и девочкам показываешь, а мне нет?
Георгий. А вам нет.
Лиза. Значит — врешь. Не умеешь целоваться. Только кино про голых смотреть можешь. И целоваться не умеешь.
Георгий. Умею.

Поцеловал Лизу. Долго целует. Она не двигается. Он смотрит ей в глаза.
Молчание.

Лиза. Лиза, говоришь, ее звали…
Георгий. Лиза. Елизавета.
Лиза. Лиза ее звали… Елизавета… И меня Лиза зовут тоже…

Снова Лиза целует его, он ее. Смотрят друг другу в глаза. Молчат долго. В ресторане музыка играет, но уже не полечка, а что-то другое…

Георгий. (Тихо.) По крыше кто-то ходит. Плачет там кто-то. Я пойду.

Лиза вдруг ухватила его крепко за руки, смотрит ему в глаза, не отрываясь. Щеки Лизы трясутся от рыданий, слезы капают на пол, она как-то чересчур сильно, испуганно и даже грубо жмет его руки в своих руках, шепчет быстро-быстро:

Лиза. Никто не ходит, еще, сэкси, правда, горячий мальчик, хорошенький мальчик, славненький мальчик, красивенький мальчик, бедненький мальчик, возьму руку, сюда давай ее, под платье, миленький мой, Георгиечек, Георгий, Георгий, солнце мое, красивый какой, мой дорогой, мой любимый, я тебя сразу захотела, ты мне сразу, я тебя люблю, милый, солнце мое, под платье, я тебя научу всему, я опытная кошка, многоопытная, еще раз, поцелуй, и правда, умеешь, горячий мальчик, хорошенький мальчик, славненький мальчик, красивенький мальчик, бедненький мальчик, я тебя люблю, какой сэкси, я знала, что ты такое сэкси красивое и хорошее, сэкси…

Молчание.

Георгий. Я не «сэкси» вам… Я вам не «сэкси». Отпустите. Да пустите, говорю!

Толкнул Лизу от себя к стене. Лиза стоит, губы облизывает, смотрит на него.
Подошла к Георгию, расстегнула рубашку, засунула руку ему на грудь, гладит его, улыбается. Георгий не сопротивяется, не отводит от нее глаз. Она целует Георгия.
Георгий убежал в квартиру, кинулся в ванну. Встал в одежде под душ, стучит в стенку кулаками. Накинул на себя полотенце, вышел в комнату, вода бежит с него на пол. Георгий повесил колокольчики, смотрит в окно. Мальчишка пришел на крышу, остановился у окна, прилип носом к стеклу, смотрит на Георгия, плачет, делает кулаком на стекле ножки лилипутиков. Георгий смотрит на него. Молчат.

Лиза — в подъезде. Подложила валявшуюся картонку под зад, села на ступеньку, курит. Хмыкнула. Долго молчит. Сняла парик, вертит его в руках. Подняла мел с пола, написала на стене слово.

Хнычет, кусает губы, стучит кулаком в стенку. Встала, открывает, закрывает дверь лифта.

В подъезде в чьей-то квартире ниже этажом открылась дверь. На лестничную площадку вышел Капитан, принялся чистить сапоги. Лиза закурила.

Целует Капитана. Тот выронил сапог, целует Лизу. Молчат. Лиза легонько толкнула Капитана от себя, улыбается. Пошла спиной вверх по лестнице, палец прижимает к губам.
Вытерла слезы, толкнула ногой бутылку в шахту лифта, грохот разбитой бутылки. Лиза сняла с себя парик, кинула его тоже туда. Захлопнула дверь лифта и он сразу поехал, будто кто-то там внизу нажал кнопку вызова. Лиза вбежала в квартиру Георгия и Валерия Ильича, трет губы, смеется. Капитан постоял-постоял, принялся чистить второй сапог. Плюнул на него. Потом плюнул в пол, почесал затылок, вытер рукавом губы. Поморщился, ушел к себе в квартиру. Лиза стоит в коридоре, смотрит на себя в зеркало. Пальцем проводит по своему лицу, молчит. Прошла в комнату. Георгий все так же стоит у окна, закутавшись в полотенце. Мальчишка убежал. Попугай что-то бормочет. Лиза сунула палец в клетку к нему. Попугай кусает, клюет ей палец. Лиза тихо смеется. Стучит кольцом о прутья клетки.

Визг, крик, кричит Ольга Петровна, толкает коляску по лестничной площадке, ввозит Валерия Ильича в квартиру. У Валерия Ильича в руках на коленях коробка с вещами.

Бегает по квартире, суетится, рубашку на Валерия Ильича надевает, на Георгия брюки пытается натянуть. Сует Лизе фотоаппарат в руки.
Танцует, кружится по комнате. С веток летят иголки, в ресторане играет музыка, артист за стенкой поет что есть мочи оперные арии, звенят трамваи, ветер колышет колокольчики. Георгий кинул полотенце в угол. Стоит в луже воды, смотрит на Ольгу Петровну.
Побежал в коридор, схватил топор, начал рубить ту стенку, на которой отпечатки зеленых ладоней.
Долго рубит стенку. Побелка крошится, падает на пол. Георгий кинул топор, упал на пол, рыдает.

Молчание.

Зарыдала, ушла в свою квартиру, хлопнув дверью. Тишина. Лиза вышла за ней в подъезд, открыла дверь лифта, смотрит вниз. Георгий долго лежит на полу, молчит. Попугай в клетке ворчит.
Вскочил, бегает по квартире, раскидывает вещи, стучит кулаками в стены. Сдернул перину с кровати, разорвал ее, пух летит по квартире.

Бедная Лиза, бедная Лиза, все как положено… Лиза должна быть бедная! Лиза! Ты слышишь меня?! Посмотри, бедная Лиза! Эта квартира, этот песок, эта гниль, плесень на стенках! Я жил в этом раю, в этой красоте, посреди нарисованных гор китайских, я знаю, как выглядит Китай! С тех пор, как я глаза открыл на белый свет, я вижу эти разрисованные стены, я вижу эту бутафорию, красоту китайскую, я сам уже глаза сплюснул, у меня уже не глаза, а шелочки от этого Китая! Лиза, бедная Лиза! Краски тускнеют, ремонта делать нельзя, ведь это наша достопримечательность, ни у кого такого нету, и чернота лезет в душу, угар лезет в мозг, в глаза, Господи! Папа, милый папа, ты погубил мою жизнь, ты понимаешь это?! Лиза, бедная Лиза! Я вчера перебирал свои старые фотографии из детства, смотрел на себя, на ребенка: вот наш третий класс, и я там, «хорошист», «ударник»! Вот я и две девочки. Одна — бедная повесившаяся месяц назад Лиза, а вторая — стала сейчас, наверняка, известной проституткой. Что это на мне за одежда на этой фотографии, что это на мне за обувь, почему у меня такие маленькие руки, почему я так смотрю на себя с фотографии странно и сильно, будто знаю, что я такой стану, что со мной станет, будто я знаю, что сидящая справа от меня на фотографии Лиза повесится, а вторая станет блядью, я так страшно смотрю на себя, будто покойник, будто знаю, что будет, но я же не знал ничего, не знал, но глаза говорят мне это! А вот другая фотография: наш заснеженный двор на ней, я маленький, мы стоим с бабушкой, метель у дома, мы там стоим, я в каких-то белых валенках, там памятник этот стоит загаженный белым, я, бабушка у памятника, и глаза у бабушки говорят, что она умрет!!!! И что все мы умрем когда-то и мои глаза говорят то же! Вы с ней знали это, но не сказали мне! Вы с ней вместе погубили меня! За что вы погубили меня?!

Хватает портрет в черной рамке, ломает его об стенку.

Вот тебе, старая тварь! Ты знала и не сказала мне! Я любил тебя, ты мне была вместо матери, за что я любил тебя, за то, что врала мне, что жизнь будет вечной, жизнь будет такая, в стенках рисованных, а она другая?! Я рос в вашей красоте, посреди побелки разрисованной, а мне хотелось взять топор и прорубить дверь, окно в другую какую-то жизнь, в настоящий Китай, войти в него, чтоб все было осязаемо и живо, но нельзя было, но я сегодня прорубил эту дверь! Я вошел в эту жизнь! Но теперь надо уничтожить того, кто виноват во мне! Тебя, папа, да, тебя я убью сейчас! За то, что ты знал о обо всем, знал о смерти и не сказал мне! Папа убил меня, а теперь я его, да, да! Это надо сделать! О, я буду как Муттер Тереза, я буду играть сейчас Муттер Терезу, я качу больного, да, я покачу больного, ах, откройте балкон, дайте, я вывалю его на мостовую с пятого этажа! Вместе с коляской его, пусть хряснется на мостовую, проломит себе башку дырявую, ему надо это, он ведь все время просит его прах развеять над городом, в котором он жил, над городом, в котором он страдал, любил, мучился, лелеял мечты! Любил и страдал, страдал, страдал! Так получи же, на! (Рыдает. Толкает коляску к балкону.) Нет, откройте лифт! Я скину его в шахту! Валерий Ильич вскакивает, машет руками.
Валерий Ильич. Не смей! Это ты довел нашу бабушку! Она хотела от тебя внуков, а ты?! Уезжай! Ты ноль, ничто, даже детей родить не можешь! А я мог! Я тебя родил! Я дал тебе образование! К тому же я подполковник Советской Армии! (Рыдает.) Теперь хочешь меня после бабушки довести?! Ты ноль, а у меня пенсия большая, я умру, что ты будешь делать, что, что?! (Убегает в другую комнату, кричит оттуда.) Я не виноват, что ты как бы уродец, что ты никому не нужен, что ты сидишь тут взаперти, не виноват! С тобой, дураком, я разговаривать не могу и не хочу! Тебя к красоте прививали всю жизнь, а из тебя получился как бы дебил полный!

Георгий хохочет, сидя на полу.
В ресторане замолкла музыка. Трамваи перестали ходить. Дует ветер в окно и пух летает над крышей и по квартире. Мальчишка в длинном черном плаще бегает по крыше, размахивает бенгальским огнем и плачет, причитает…

Лиза стоит в подъезде. Кинула бутылку в шахту лифта. Грохот. Села на ступеньку, курит. Мальчишка пришел в квартиру, гладит лежащего на полу Георгия. За стенкой кто-то все так же поет арии из опер.

Темнота.

Два брата сфотографировались вместе, но вряд ли у вас получится сразу угадать, кто из них старший, а всё из-за почти 1,5-метровой разницы в росте между парнями. Со стороны снимки братьев выглядят забавными, но на самом деле в них очень мало весёлого, ведь один из них настолько мал из-за опасного для жизни заболевания.

Нику Смиту из города Камерси, штат Джорджия, США, 10 марта исполнилось 28 лет, и этот день парень провёл вместе со своими родными. Для Смитов каждый день рождения Ника — большой праздник, ведь, помимо его взросления, им приходится отмечать и его жизнь, которая, по прогнозам врачей, будет не такой уж и продолжительной, пишет The Sun.

Ник Смит вместе со своей мамой Шелли

Парень появился на свет с редким врождённым заболеванием — синдромом Ларона, из-за которого ткани человека становятся нечувствительными к действию гормона роста. Как следствие, рост человека ещё в детстве замирает на какой-то определённой отметке. В случае с Ником это два фута и шесть дюймов (70 сантиметров) — Смит считается одним из самых маленьких людей на свете. Всего же от подобной формы синдрома Ларона в мире страдают около 100 человек.

Заболевание считается наследственным и может проявляться через несколько поколений. Но вот младшему 25-летнему брату Ника, которого родители назвали Леви, повезло больше — его рост составляет шесть футов и пять дюймов (1,98 метра).

Ник и Леви Смиты

Сами братья считают, что природа сыграла с ними злую шутку — разница в их росте превышает четыре фута (более 1,2 метра).

Помимо роста, заболевание Ника влияет и на весь его организм — оно вызывает множество болезней, присущих пожилым людям. Однако старший Смит бросил медицине настоящий вызов — после рождения врачи сказали его маме, что он вряд ли доживёт до совершеннолетия и, вероятнее всего, никогда не будет ходить и говорить.

Мы даже не знали, сможем ли отметить 28 лет, и мы не знаем, будет ли у нас праздник на его 29-летие, — рассказала Шелли.

У Ника есть ещё один младший брат — Трэвис, его рост такой же, как у Леви.

Праздновать день рождения Ника — это всегда здорово. Мы празднуем его жизнь и находимся рядом с ним, — рассказал Трэвис.

Из-за своего маленького роста Ник и весит очень мало, но всё же побольше, чем его ровесник с портала Reddit. Этот парень тоже страдает от редкого заболевания, из-за которого при среднестатистическом росте остаётся легче своей собаки. Однако поводов для печали юноша не видит, ведь от его недуга уже нашли лекарство.

В обоих случаях заболевания парней определяют их образ жизни, но им приходилось привыкать к многим лишениям с детства. А вот молодая британка была вынуждена мириться с новым образом жизни уже в сознательном возрасте. Девушка всегда была заядлой тусовщицей, и лишившая её веселья эпилепсия не смогла испортить ей настроение, ведь подарила ей мечту.